Байки вертолётчика. Войсковой ремонт

  В тот год в конце лета к нам в вертолетный полк пришло сразу несколько молодых лейтенантов, выпускников нашего родного Кировского ВАТУ. Отстажировались, сдали зачеты и глубокой осенью они были допущены к самостоятельным полетам в качестве бортовых техников на вертолетах Ми-8.

 

 Мы, более опытные и «старые вояки», прошедшие «горячие точки» Закавказья, конечно не могли не соблюсти авиационные традиции и потому подшучивали, подкалывали и разыгрывали молодых как могли. После проставления перед инженерно-техническим составом эскадрильи «за первый самостоятельный вылет» с небольшим промежутком последовали проставления молодых «за первый снег» и «первый иней», «за первый ПХД» и «первые регламентные работы».

 

 Конечно, не обошлось и без сказок о наших подвигах и методах войскового ремонта в условиях отрыва от места базирования. «Старый» борттехник Саня Валерьянов как-то за «чашкой чая» с молодыми до того заврался, что рассказал как он однажды с помощью подручных средств, изоленты и пластилина, «отремонтировал пробитую пулями лопасть несущего винта и вертолет успешно вернулся с задания на базу».  Ну, посмеялись все конечно, да и забыли. Но юный борттехник Веня, как позже оказалось, не забыл.

 

 Однажды, Веня отломил ПВД (приемник воздушного давления) вертолета. Каким образом это произошло, история умалчивает, то ли топливозаправщиком въехал, то ли ещё как, да только ПВД отломился, да и повис на проводе.

 

 Как бы поступил в такой ситуации опытный борттехник? Пошел бы к спецам, проставился бы по-тихому, да и поменяли бы ему ПВД без шума и пыли. Но Веня поступил по-другому.

 Ох уж это поколение не знавших в детстве проблем с иностранной жевательной резинкой. Веня отрихтовал как смог корпус ПВД пассатижами и молотком, подобрал по диаметру палку, которую вставил в место соединения ПВД с корпусом, нажевал полный рот этой самой жевачки и прилепил ПВД на свое место. Благо было холодно, и жвачка тут же замерзла.

 

 Затем взял зеленую краску в домике ИАС эскадрильи, которой было в избытке, да и закрасил всё это безобразие толстым слоем. Надо отметить, что получилось аккуратно и почти незаметно.

 

 Прошла зима. В лучах теплого весеннего солнца «восьмерка» плавно заходила на посадку после выполнения очередного учебного полета. Командир экипажа лениво «рулил», штурман – правак сладко потягивался и зевал, пригревшись на солнышке, бортовой Веня клевал носом, борясь со сном. Вдруг что-то загремело в районе педалей командира экипажа, все разом вздрогнули и начали судорожно рыскать глазами по кабине и приборам. Показания приборов – в норме, вроде ничего не отваливается, вертолет продолжает полет. Но этот противный неравномерный металлический стук не прекращается. Неопределенность ситуации заставила экипаж сильно понервничать. У командира на лбу выступила испарина, штурман инстинктивно схватился за ручку управления, бортовой Веня, который совсем забыл про сломанный когда-то ПВД, почему-то вдруг вспомнил, что ещё не успел жениться и что Серега из второй эскадрильи до сих пор не отдал ему 500 рублей, которые занимал ещё осенью, гад. Командир доложил руководителю полетов о происшествии, тот дал «добро» на посадку. Вертолет благополучно приземлился и зарулил на стоянку.

 

 На стоянке экипаж с изумлением увидел болтающийся на проводах ПВД. Причину этого неординарного события они понять не могли. И только испуганный Веня позволил себе выдвинуть осторожное предположение: «Может это птицы?». На что командир только отмахнулся: «Да не было никаких птиц, херня какая-то, пусть инженера разбираются».

 

 Инженера разобрались быстро, причину установили, но командованию про Венину самодеятельность докладывать не стали, пожалели молодого. А у Вени с тех пор в эскадрилье все пытались жвачку стрельнуть или наоборот — угостить.

 

 

Роман Белоцерковский

 

Весёлые истории в военной академии

Забавный случай

 Забавные истории в военной академии, 1

 Неудачные шуточки Жоры Кабардина

 

 Все наши спецшкольники были приняты в академию по результатам собеседований и комиссий – медицинской и мандатной и зачислены на факультеты с учётом наших пожеланий. Отныне нас стали звать слушателями академии, в отличие от поступивших в училища курсантов. Рядовых слушателей всех факультетов объединили в Сводный курс академии, который возглавил полковник Александров, а у отделений разных факультетов были свои начальники курсов – на 2-м–майор Андреев, на 3-м–майор Кузнецов, на 4-м–майор Лобанов.

 На фоне этих трёх не высоких начальников факультетских курсов полковник Александров представлял колоритную фигуру, на голову их выше и в полтора раза шире в плечах, в то же время стройный и подтянутый, как юноша, со строгим, невозмутимым взглядом. Его мы немного побаивались, вероятно, из-за внешнего вида, но властью он никогда не злоупотреблял.

 Рассказывали, что, возвращаясь из увольнения, один из наших слушателей Жора Кабардин сказал другому на тёмной неосвещённой лестнице: ”Темно, как у негра в жопе”, а в ответ услышал знакомый бас Александрова, спускавшегося вниз им навстречу: “Приятно посмотреть на человека, который везде побывал”. Приятели вытянулись в струнку, отдавая честь и ожидая разноса, но полковник больше ничего не сказал, отдал честь и обычным своим уверенным шагом продолжил свой путь.

 А Жора Кабардин с этим своим излюбленным выражением, обозначающим важную часть человеческого тела, ещё раз “вляпался’ и опять без последствий. Однажды на лекции по матанализу, которую отлично читал майор Лебедев, уважаемый всеми за доступность изложения материала и хорошее к нам отношение, наш Жора с какого-то непонятного панталыку вдруг достаточно громким шёпотом сказал соседу: “Я в последнее время нахожу всё большее сходство между своей рожей и его жопой”, перепутав объекты сравнения по принадлежности ему и майору Лебедеву.

 А тот обладал острым слухом, уловил сказанное, не теряясь, проронил как бы между прочим под уже начавшийся смех ребят, понявших Жорин конфуз: “Зачем же быть такого плохого мнения о своём лице, оно ничем не хуже той части тела, которую вы так грубо называете жопой?”, и продолжил лекцию.

 

   

Забавный случай

 Забавные истории в военной академии, 2

 

 

 Бублики из Харькова

 Разве это молодёжь?

 Отвернёшься и вздохнёшь:

 Ходят по двору в трусах,

 В майках, в кедах на ногах.

 Физкультура , говорят,

 А по-моему, — разврат.

 Монолог старушки

 

 При возвращении к месту учёбы после летних каникул один слушатель нашей академии (фамилию и имя забыл) отстал от поезда в городе Харькове. Из-за жары он выскочил из вагона в майке и спортивных брюках и кедах, пошёл что-то купить, забежал ещё куда-то и…увидел хвост отправившегося поезда. Позже он объяснял случившееся тем, что он на одной из остановок перед Харьковом не добро подшутил над похожей на цыганку женщиной , продававшей арбузы, и та в отместку его сглазила. А шутка была и не так, чтобы уж очень обидная: получив на вопрос, почём арбузы, ответ-3рубля штука, шутник серьёзно спросил, а отдаст ли она 3 арбуза за десятку. Та, не сообразив сразу, что ей предлагает парень, ответила: “Да я и так дёшево продаю”, а когда поняла, что и к чему, и стала кричать вдогонку, что она согласна и за 8 рублей, наш остряк обернувшись сказал с усмешкой, что он передумал.

 И вот за это поплатился и добрался до Ленинграда на следующем товарном поезде весь чумазый, со связкой баранок на шее. Шёл он по перрону к вокзалу расстроенный и злой, соображая, куда ему обратиться в поисках оставленных в поезде своих вещей.

 И тут одна типичная ленинградская старушка в традиционной белой панамке вежливо обращается к нему с вопросом:

 –Молодой человек, скажите, пожалуйста, где Вы покупали баранки.

 –В Харькове,–не очень любезно, но ещё вежливо отвечает наш путешественник.

 –Какая милая шутка, молодой человек! Но я Вас серьёзно спрашиваю, где Вы покупали баранки.

 –А я Вам серьёзно отвечаю: в Харькове,–уже совсем не вежливо, а зло ответил наш незадачливый путешественник и быстрым шагом пошёл от назойливой любопытной старушки.

 –Ах, какая не вежливая, не воспитанная молодёжь пошла, да ещё полураздетые, в майках по городу ходят,–вымолвила старушка и засеменила дальше в поисках любимых ею баранок.

 

 

Забавный случай

 Забавные истории в военной академии, 3

 

 Полковник на полставки

 

 Один из наших пожилых преподавателей любил, когда был в хорошем настроении, представляться по телефону: “Каплянский, полковник в отставке, профессор на полставки”. Но однажды, будучи в плохом настроении, он, с досадой сняв телефонную трубку, обронил в неё: ”Каплянский”, потом помедлив немного, раздумывая, ограничиться только этим или добавить свою любимую присказку, вдруг неожиданно для самого себя произнёс: “Профессор в отставке, полковник на полставки”. И в ответ услышал голос заместителя начальника академии: “Мартьянов, не в отставке и не на полставки. Здравствуйте, Аркадий Ефимович. Это что-то новенькое. И как это надо понимать? Что Вам даёт переход на полставки полковника? Не стоит ли и мне перейти на полставки генерала?”

 Небольшая пауза в разговоре, затем раздаётся смущённый голос Каплянского:

 –Да нет, что Вы, товарищ генерал-лейтенант. Это я просто задумался, как хорошо быть генералом, и даже на полставки профессора можно не работать. Вот и перепутал.

 –Ну, хорошо, что хоть полковника с профессором перепутали, а не божий дар с яичницей. А я Вам хотел сказать, что есть возможность в этом году на полную ставку поработать, но не полковником, а профессором. Как Вы на это смотрите?

 –А как же мне быть тогда с моей любимой присказкой?

 – Ну, будете говорить, полковник в отставке, профессор на всю ставку. Звучит не хуже. Жду сегодня от Вас ответ с новой формулировкой представления.

 

Федченко Сергей

 

http://familytales.ru

 

Настоящий генерал.

     «Где ты его откопал?» — с такими словами ко мне подошёл Член Военного Совета ВВС БФ генерал Греков Борис Игоревич.  «Что-нибудь не так?» — спросил я.  «Наоборот, всё так. Он ответил на все наши вопросы. Такое впервые в моей практике».

 

     Такой разговор у нас состоялся с Борисом Игоревичем после Военного Совета, на котором майор Сердюк Алексей Игоревич проходил собеседование перед назначением на должность командира авиационной эскадрильи. Но немного предыстории…

 

        Когда я прибыл к «новому» месту службы в гарнизон Остров, первый, с кем я познакомился уже на зарядке утром, был Анатолий Полонский, впоследствии ставший «Заслуженным лётчиком-испытателем Российской Федерации». Второе знакомство состоялось вечером в спортзале на тренировке по карате. Это был капитан Алексей Сердюк. О нём, как о своём близком друге, мне говорил ещё Тимур Апакидзе. Тимур сразу мне дал задание, как можно быстрее найти Сердюка, чтобы не делать большой перерыв в тренировках. А ещё сказал, что Лёша, как и он, беззаветно предан восточным единоборствам, и мы сразу найдём общий язык. Так и получилось. С тренировки я возвращался с чувством, что давно знаю Алексея. Лёша из семьи потомственных авиаторов. Его батя летал на тяжёлом сверхзвуковом бомбардировщике и разведчике ТУ-22р и передал сыну любовь к своей профессии. Помимо всего Алексей очень разносторонний спортсмен. В качестве примера приведу оценку Сердюка как футболиста, которую случайно подслушал, сидя на трибуне среди болельщиков: «80 килограмм боевого веса, одни мышцы, мощь и филигранная техника. Если Сердюк идёт в атаку, остановить его можно только запрещённым приёмом».

 

        Когда я начал летать в новом полку, первое, что сделал, полетал со всеми лётчиками, которых мне указал первый зам, подполковник Анатолий Анатольевич Максимов, как ненадёжных и требующих постоянного контроля. Потом подошёл к Толь Толичу с просьбой,  дать мне слетать с парочкой сильных командиров кораблей, чтобы сразу составить общее впечатление об уровне боевой готовности полка в целом. Я здесь не упоминаю фамилию командира полка, полковника Николая Александровича Мордовалова только потому, что он помимо своих прямых командирских обязанностей тянул «воз начальника гарнизона», а это такая ноша, которая отнимает массу командирского времени и никогда не кончается. Поэтому в вопросах лётной подготовки Николай Александрович в большинстве случаев доверял своим замам.

 

        Как раз надвигались крупные учения — в районе Польши планировалось разыграть целое морское, воздушное и сухопутное сражение. Толь Толич посоветовал мне в этот вылет полететь с Сердюком. Потом я узнал, что Лёша был любимым учеником подполковника Максимова, одного из лучших заправляемых лётчиков Балтики. В общем, взлетели, пошли в район цели двумя ударными группами. Первую вёл командир полка, вторую Толь Толичь. Шли парами, ведомым у Максимова был капитан Сердюк. Я у Лёши инструктором, сижу справа. Сразу понял, что это очень сильный и надёжный лётчик. С такими всегда приятно летать. Можно слегка «расслабиться» и просто наслаждаться полётом в плотном строю. Можно даже не всегда смотреть на ведущего, а «глазеть по сторонам», что в воздушном бою является необходимым условием выживания экипажа.

 

        Пришли в район цели. По замыслу учений мы прикрываем высадку десанта «западных» ракетно-бомбовым ударом с малых высот. Переходим на снижение. Показалась береговая черта в районе Свиноустьце. «Мама родная» — вот это «война». Я столько пиротехники ещё не видел, весь берег в дыму и взрывах. Километрах в 10 в море движется ордер боевых кораблей и палит со всех видов оружия в ту же сторону. На самом берегу идёт высадка десанта морской пехоты с кораблей на воздушной подушке типа «Скат». Мы должны, согласно заданию, при проходе береговой черты на высоте 100 метров дать залп ПРЛ  и ПИКС патронами с верхней пушечной установки.  Вдруг на малых высотах пошла такая «болтанка», что я сразу начал правой рукой затягивать привязные ремни,  левой -помогать Лёше держать самолёт, а головой  -периодически смотреть на крылья – «не отваливаются ли?». Наш плотный строй слегка «рассыпался». Говорю Лёше: «Держи штурвал двумя руками, а я буду «шуровать» РУДами».

 

     Так и сделали,  самолёт стал держаться более устойчиво, но параметры строя, как не странно, мы стали выдерживать хуже. Мы оба это сразу поняли и вернулись к прежней манере пилотирования. Т.е у Лёши левая рука на «РУДах» (рычагах управления двигателями), правая пилотирует и парирует все порывы «болтанки», я помогаю  парировать особенно сильные порывы. Вдруг справа от меня метрах  в 70 проносится шестёрка «Старфайтеров»     F-104g. У меня одновременно мелькнуло несколько противоречивых чувств и мыслей:   Первое – восхищение – «Во дают, немцы!» (Сразу шесть самолётов вероятного противника рядом я видел впервые, тем более в плотном строю). Вторая мысль, удивление – как они не боятся столкнуться, летят такой «оравой», воздушное пространство напичкано самолётами. Третья – надо предупредить остальных, но тут меня перебил КОУ (командир огневых установок): « Командир, там воздушный бой завязался, пара МИГ-23 выскочила сверху». Я и сам это увидел. Шестёрка «Старфайтеров», обогнав нас, тут же ушла в горку, и сверху мимо них пронеслась пара МИГ-23. Я ещё успел подумать: «Наверно, поляки»…

 

      Тут в эфире прозвучала команда Толь Толича: «Циркулярно всем, работу при проходе береговой черты запрещаю». Только я хотел это продублировать нашему второму штурману, как меня опять перебил КОУ: «Командир, сзади-справа наблюдаю ещё пару истребителей, тип – не понять». Пришли на высоту 100 метров, болтанка меньше не стала. Выдерживать строй было по-прежнему трудно, а надо. Я понимал, в этом дыму где-то там трибуны, а первое впечатление о работе нашего полка генералитет будет делать именно по «красоте» пролёта «над полем боя», а уж потом по результатам боевого применения на полигоне. Только снова мелькнула мысль спросить второго штурмана, (в данном случае своего штатного штурмана Иванова Александра Матвеича – он здесь выполнял роль контролирующего), — принял ли он команду, что на стрельбу запрет? Как Матвеич дал длинную очередь из верхней пушечной установки, не дожидаясь прохода береговой черты. (Поясню – стрельба в данном случае велась ПРЛ и ПИКС патронами, которые, разрываясь впереди или сбоку, призваны перенацелить ракеты «пущенные по нам» с радиолокационной или инфракрасной головкой наведения) С одной стороны, я выругался, что не успел его предупредить. С другой – мысленно похвалил, понимая, что пока Матвеич занят стрельбой, он не помогает вести первому штурману самолётовождение, а это на данном этапе учений было важнее.

 

        Проскочили «поле боя», с левым разворотом пошли в набор высоты. Далее полёт по маршруту с выполнением дальнейшей задачи по схеме учений.

      В общем, с того первого нашего совместного полёта я оценил Алексея Сердюка как очень сильного лётчика и перспективного командира. В дальнейшем наше служебное и спортивное общение переросло в дружбу. В Чкаловске я занимал должность заместителя командира полка по безопасности полётов. В Острове – зам. командира полка по лётной подготовке, потом просто зам и, наконец, поставили командиром полка, хотя до этого пришлось изрядно поволноваться. Когда меня перевели в Остров,  поразился, в какой сильный полк я попал: 13 заправляемых экипажей днём, 9 – ночью, все остальные летают строями днём и ночью, при установленном минимуме погоды и т.д. Потом я понял, за счёт чего была достигнута такая высокая боеготовность полка. Командующий искусственно сдерживал продвижение лётного состава на всех должностях. Если в соседнем полку помощников командиров кораблей сажали на левое кресло уже через 3-4 года после прихода из училища, то в нашем полку правый лётчик мог стать командиром не ранее, чем через  7-8 лет. То же самое было и на остальных должностях.

 

        Я, естественно, как зам по лётной подготовке, стал рваться осваивать заправку в воздухе – «любимый спорт лётчиков». Но командир полка полковник Мордовалов мне это запретил: «Пока я на заправку не восстановлюсь, ты заправляться не будешь». Прошёл год, потом второй, командир полка восстановление на заправку не планирует или ему не дают, а у меня руки «чешутся». Строй заправки я уже давно сам освоил днём и ночью, но это в заправке самое лёгкое, как говорят, в строю заправки лётчик отдыхает после уравнивания скорости и сцепки.                                                                  И как только командир полка ушёл в отпуск, а я остался за него, тут же позвонил полковнику Максимову. Толь Толичь к тому времени у нас в полку получил «снайпера», звание полковник и ушёл в штаб ВВС Балтийского флота инспектором по Боевой подготовке.  «Толь Толичь, я взял себе инструктором подполковника Рыжкова Сергея Константиновича. Мы приступаем к полётам на заправку, как-то «деликатно», вскользь, доложите об этом Командующему, чтобы потом мне не говорили, что я без разрешения начал».

 

        Толь Толич, «хитрая лиса» и говорит: «Если я это озвучу, Командующий тебе её сразу запретит, а меня «выпорет» за отсутствие надлежащего контроля. Поэтому прикинемся оба «пиджаками» — тебе по должности положено владеть всеми видами лётной подготовки, которые есть в полку, вот и заправляйся согласно своим функциональным обязанностям, а потом поставим перед фактом». На том и «порешили». Только  начал я вывозную программу, как самолёт АН-26 с Командующим ВВС БФ Анатолием Ивановичем Павловским, летевший с Пушкина в Калининград, вдруг запросился к нам на запасной. «Добро я дал». Самолёт произвёл посадку,  встретив Командующего у трапа, я бодро доложил: «В полку производятся полёты согласно плану Боевой Подготовки». Павловский мне: «Ну, давайте проедем на КДП, посмотрим, что у вас лётчики летают».

 

        Поднялись на «вышку», Командующий не рассматривая, сразу тыкает «меня носом» в середину плановой таблицы, как будто он её сам составлял, и показывая на мои полёты, спросил: «Это что такое?» У меня первая мысль: «Кто ж меня заложил?» Но думать некогда, надо отвечать: «Тов. Командующий, это полёты на заправку топливом в воздухе, согласно плану лётной подготовки, поставленной для полка на год…» Дальше Павловский мне мою мысль, что если я не начну заправляться, то Боевая Готовность полка «резко упадёт» а значит и имидж Командующего тоже, развить не дал: «Чечельницкий, у Вас потому и «бардак» в полку, что Вы только своей личной техникой пилотирования занимаетесь. Пока не наведёте порядок в полку, я Вам полёты на освоение заправки в воздухе запрещаю. Вы поняли?» А потом вдруг добавил: «Так, осенью пойдёте у меня командиром транспортного полка в Храброво».

 

       Вместо слова: «Есть» у меня вырвалось: «За что, тов. Командующий?» Ответ Анатолия Ивановича меня обескуражил: «Вам сколько лет?» — «39, тов. Командующий».

      «А я в 37 уже был заместителем командира дивизии. Если мы Вас в этом году не поставим, то мы Вас не поставим командиром полка никогда». Я понял, что разговор на этом исчерпан. Павловский улетел, а я четыре месяца до осени «молился», чтобы меня как-то пронесло мимо этой «напасти», уж больно не хотелось уходить с боевой авиации. Бог услышал мои молитвы. Командиром транспортного полка поставили выпускника академии Толю Михайлова, а меня оставили в моём ракетоносном орденов Кутузова и Александра Невского отдельном полку.

 

       Но я отвлёкся от главного героя. Есть у нас с Алексеем Сердюком полёт, которым мы оба гордимся. Юру Лончакова, будущего космонавта, который единственный из молодых лётчиков по приходу из училища, стал ходить ко мне на тренировки по каратэ, я взял к себе в экипаж через год после прихода в полк, а сначала определил его в экипаж молодого командира отряда капитана Василия Иванова. Расчёт был простой, Иванов летать будет, как молодой, много, а соответственно, много будет летать и его правый лётчик. На начальном этапе для «правака» это главное.  Но чтобы Иванов Лончакова чему-то научил, надо было научить ещё самого Иванова, поэтому я подготовку Иванова как командира отряда и инструктора, взял  под личный контроль.

 

          На ту лётную смену со Штаба Авиации поставили задачу — выполнить полёт на  БС (полёт на Боевую Службу или как мы ещё говорим, на ФВР – Фактическую воздушную разведку). Хотя на такие полёты должны летать только боеготовые экипажи, я решил это требование руководящих документов «немного» нарушить: и БС выполнить и подготовку Василия Иванова вперёд продвинуть. Поэтому спланировал ведущим заместителя командира эскадрильи Алексея Сердюка (Лёша к тому времени уже дорос до зам.комэски и стал майором), а ведомым поставил Василия Иванова со мной в качестве инструктора на правом кресле. По результатам этого полёта я должен был Василию дать допуск к самостоятельным полётам ночью строем.

 

        Взлетели, пристроились, пошли на маршрут, всё обычным порядком. Лётчик в строю стоит в целом нормально, мне вмешиваться почти не приходиться, только подсказываю иногда.   Идём за облаками 6-8 баллов, в разрывах периодически видны огоньки прибалтийских городов. Прошли береговую черту, вышли в море, только развернулись на курс 180 градусов, как влетаем в облака. По «науке» ведущий в таких случаях должен своевременно дать команду:  «Роспуск», а если это происходит неожиданно, как в данном случае, ведомый обязан это сделать самостоятельно, т.е. подскочить вверх на 300 метров.  И далее два экипажа выполняют полёт эшелонировано, но в этом случае большая вероятность потерять друг друга, особенно в сложных метеоусловиях. Ночью в облаках специально не летают – опасно.

 

        Но в памяти неожиданно всплыл эпизод, связанный с молодым командиром корабля Виктором Жильцовым. Был у нас в полку такой лётчик, к сожалению, рано ушёл из жизни. Мы тогда по учениям производили бомбометание ночью  боевыми бомбами ОФАБ-250 на морском полигоне одиночно с 3-х минутным интервалом со средних высот. Я вёл боевой порядок этой ударной группы. При подходе к ТБР (точке боевого развёртывания) на самолёте Виктора Жильцова отказал локатор.  По «науке» командир корабля в этом случае обязан об этом доложить руководителю полётов на полигоне и пройти «холостым» без выполнения боевого применения. Вместо этого Виктор доложил мне и спросил разрешения, меня догнать и выполнить бомбометание по ведущему. В авиации есть такой приём, но ночью он не применяется, т.к. ведомый, как правило, запаздывает со сбросом своих бомб. Он же отделения бомб не видит. К тому же Жильцов тогда ещё не имел допуска к полётам ночью строем. О чём я ему сказал: «Как ты в строю будешь стоять, у тебя же допуска нет?» Он мне: «Я буду стоять не в строю, но рядом».

 

       Я понимал, что это нарушение, но я понимал и лётчика, что ж боевую бомбу домой везти? А если это война? Короче, дал ему команду: «Догоняй, в строю повнимательнее, сброс только по моей команде». Сам уменьшил скорость, чтобы он нас быстрее догнал. Предупредил КОУ, чтобы он с Жильцова глаз не сводил и всё время меня информировал, где и как он стоит. Жильцов меня догнал, пристроился, сначала далеко, потом 3 на 3 (так мы называем строй по интервалу и дистанции, соизмеримые с размахом крыла и длиной самолёта). Я по интервалу разрешил ему ещё чуть ближе подойти, дистанцию приказал  такую и держать. РП полигона предупредил, что работаю парой. В общем, сбросили мы две бомбы на оценку «отлично», а так бы привезли одну домой. Вот что значит инициатива лётчика!

 

       Именно этот эпизод как-то мгновенно пронёсся в памяти, когда мы, следуя за Алексеем Сердюком, неожиданно влетели в облака. В общем, если я скажу, что в тот момент  принял сразу решение, попробовать не разрывать строй, то погрешу против истины. Скорее сработал принцип: «Ввяжись в драку, а война план покажет». Чисто рефлекторно, ничего не объясняя Иванову, некогда, я заваливаю крен влево с одновременной отдачей штурвала от себя. С принижением всего метров десять, т.к. боюсь потерять ведущего из виду, мы же облаках, одним махом перескакиваю из правого пеленга в левый. Тут же выскакиваю наверх, занимаю строй один на один и оцениваю, можно ли стоять, насколько это опасно и трудно. Всё это я сделал без доклада ведущему – то же, конечно, нарушение, причём, грубое. Но пошёл какой-то необъяснимый «кураж».

      

          Сердюк меня спрашивает: «209-ый, Вы где?» Отвечаю: «Обернись влево, увидишь». Он: «Понял… наблюдаю. Будете стоять?» Отвечаю: «Пока стою». Сам весь уже мокрый от напряжения. Облака достаточно плотные и неоднородные. Лёшиных строевых огней, несмотря на то, что я стою близко, не видно. Мелькает только красное АНО. (аэронавигационные огни на крыльях: на левом -красный, на правом – зелёный, в хвосте – белый) Мигалку  (проблестковый огонь при полётах строем мы не включаем, сильно бьёт по глазам). Ано то видно, то временами почти пропадает, напряжение сильнейшее. Я понимаю, что в таких условиях выполнять полёт опасно, но «кураж». Я думал, что давно переболел этим «детским увлечением», оказывается – нет. Иванов, что-то проговорил, типа: «Командир, может, хватит?» Я ему: «Не мешай, салага, сиди, смотри».

 

      Минут через 10 понял, что больше не могу, выдохся, от напряжения начали слезиться глаза. Докладываю Лёше: «Больше не могу, нужен отдых, а ты стоять сможешь?» Сердюк мне: «Попробую».

        Я ему: «Выхожу вперёд, если что, сразу отваливай с набором». Лёше мне: «Понял». Дальше я аккуратно добавляю обороты, плавно выхожу вперёд, не сводя глаз с самолёта ведомого. Я пилотирую самолёт, сидя в правом кресле, Лёша сидит в левом, т.е. хотя пеленг строя изменился, мы постоянно видим друг друга. Вижу, «орёл» стоит. Летим так минут 10. Теперь Сердюк докладывает: «Больше не могу, выхожу вперёд».

 

      Я ему: «Готов. Выходи». В общем, так мы каждые 10 – 15 минут меняя друг друга, вышли в район острова Борнхольм, естественно не нарушая границ Швеции, Германии, выполнили там разведку всей надводной обстановки и вернулись обратно. И это всё в плотном строю ночью в облаках. Строй держали без перерыва часа полтора. При проходе береговой черты обратно, облака кончились. Лёша включил автопилот, мы перешли в правый пеленг, я отдал управление Васе Иванову, а сам, вытирая пот со лба, (наконец появилась такая возможность), предался «заслуженному отдыху» — смеюсь. Хорошо хирургам, им во время операции медсестричка салфеткой лоб промокает и «стопарик» с огурчиком подносит, а у нас даже стюардессы в экипаже нет, штатным расписанием она, видите ли, не предусмотрена…

 

       В общем, зарулили на стоянку. Я с Ивановым провёл короткий разбор полёта. Потом поднёс кулак к носу, как мне когда-то делал генерал Пироженко: «О том, как мы летали, никому не рассказывай, и сам так никогда не делай, опасно». Потом сел в свой «уазик» и поехал к самолёту Сердюка, их как раз тягач закатил к капонир. Пожали с Лёшей друг другу руки, сказав при этом: «А ведь что-то могем!!!» и довольные собой и друг другом поехали на ужин.

 

       С тех пор, когда мы встречаемся с Лёшей, а теперь уже Алексеем Игоревичем Сердюком, учитывая, что он генерал и начальник Центра Боевой Подготовки Морской авиации России, мы всегда с удовольствием вспоминаем этот вылет и отдаём должное своей тогдашней влётанности. Поскольку, я думаю, в Российских ВВС мало осталось  лётчиков, которые летают сейчас ночью строями, а в облаках тем более, а в Украине их точно нет ни одного, расскажу в двух словах, в чём здесь «фишка», почему мы с генералом Сердюком так гордимся этим вылетом. Когда летишь строем днём, всё видно: фюзеляж, крылья ведущего, расстояние до него, принижение, превышение и т.д. Ночью видишь только один огонёчек АНО и выдерживаешь строй по интенсивности его свечения рядом с тобой и за счёт огромного опыта подобных полётов до этого. Меня этот «феномен» поражает до сих пор.   

 

       В первом своём самостоятельном строе ночью, так получилось в рассеянном лунном свете за облаками, мой коэффициент «обалдения» достиг процентов 98%. После разворота у меня пошли такие иллюзии в плане осмысления своего пространственного положения, что я не только оторвался от строя, я даже не мог понять, выше меня находится ведущий или ниже. Мало того, что я тогда так больше и не смог пристроиться к ведущему, хотя видел его всё время. Я провалился ниже ведущего  на 600 метров, но мне казалось, что мы летим почти на одном эшелоне…                                      

 

          Но когда я влетался, мне достаточно было зацепиться глазом за огонёк АНО, дальше глаза, руки, ноги сами делали то, что им положено, чтобы удержаться в строю. Но в облаках этот наработанный навык определять интервал и дистанцию по яркости, с какой ты наблюдаешь свечение АНО, не годился, т.к. интенсивность его свечения менялась каждую секунду. В итоге, мы с Лёшей тогда по ходу полёта нарабатывали новый навык. И тогда, и сейчас я чётко понимаю, такой полёт можно выполнять только с лётчиком, в чьей  технике пилотирования и надёжности ты уверен, а лучше, если вас связывают ещё и дружеские отношения. Тогда точно — другу можно доверить свою жизнь…

 

     Кстати, умение летать ночью строем и определять положение по одному огоньку АНО однажды спасло жизнь мне и моему экипажу. Тогда в полёте ночью правый лётчик мне должил, что со стороны острова Готланд наблюдает внизу «мигалку». Я сделал правый крен, тоже её увидел и сразу понял, что это не наш самолёт. Спустя секунд 20-30 снова сделал правый крен (когда я в горизонте мне с левого кресла этот самолёт видно не было, определил, что он идёт с большой вертикальной скоростью и в нашу строну. Когда я сделал крен в третий раз, сомнений у меня уже не было — это истребитель, идёт на наш перехват и главное, меня он не видит. На истребителе лётчик один, и ночью это чисто приборный полёт по приборам. Я успел заорать: «КОУ включи фару заправки», а сам тут же отдал с креном штурвал от себя. В ту же секунду в лучах фары заправки рядом с нами в считанных метрах в крене, впереди и чуть выше  пронёсся шведский истребитель-перехватчик «Вигген»j-37. Когда я об этом инцинденте доложил в разведотдел авиации Балтийского флота, там сказали, что мне очень «повезло». Ночные перехваты со стороны шведских ВВС можно «пересчитать на пальцах»…

 

      Закончить этот рассказ о своём друге генерале Морской авиации России Алексее Сердюке хочется вот каким соображением. Если Владимир Григорьевич Дейнека для всех, кому посчастливилось служить под его началом, является эталоном Командующего, то Алексей Игоревич Сердюк является образцом настоящего русского генерала.  Именно так о нём выразился бывший Командующий ВВС Балтийского Флота генерал-лейтенант Виктор Николаевич Сокерин. Я и очень многие офицеры, прапорщики, матросы полностью разделяют эту оценку Алексея Игоревича как Командира, Лётчика, Человека. У него был очень непростой путь до генеральского звания. Будучи Начальником Штаба ВВС Тихоокеанского флота планировался на должность Командующего, но попал под раздачу за чужие «грехи», вернулся на Балтику. Сейчас делает всё, чтобы восстановить Морскую авиацию России, которую так «бездарно», не побоюсь этого слова, развалили в года перестройки, и этот процесс никак не остановится до сих пор, но я уверен, благодаря таким офицерам и генералам, как Сердюк Алексей Игоревич,   России удастся восстановить былую славу и величие своей Морской авиации. Главное, чтобы им не мешали…

 

 

Полковник Чечель

Мы падали 15 километров с мертвыми двигателями

Андрей Чистосердов, командир экипажа Ту-204: «Мы падали 15 километров с мертвыми двигателями»  

 

 Четыре минуты с высоты 2000 метров планировал самолет, у которого отключились все двигатели. Пилоты сумели посадить машину и спасли жизнь 119 пассажирам рейса

 

 — Борт 64 011 идет выше глиссады (посадочной траектории. — Ред.), — сразу насторожился диспетчер Омского аэропорта, наблюдая за новосибирским Ту-204. И подумал про себя: «Ох, не к добру». — Ребята, что у вас там?

 

 Но борт 64 011 молчал. Хотя пилот, приближаясь к Омску, вышел на связь и спокойно, даже буднично сообщил: идет из Новосибирска на запасной аэродром, топливо ограниченно, поэтому круг он делать не будет, а зайдет на посадку с прямой.

 

 — Бортов в воздухе не будет, освободим для вас, — заверил его диспетчер.

 

 Огромный лайнер спланировал с небес совершенно бесшумно. Коснулся земли и, обдирая покрышки, с бешеной скоростью промчался по всей «взлетке», оставляя на ней черные тормозные следы. Выскочил за пределы полосы и замер, только когда утонул колесами в сугробе.

 

 — Ребята, дай Боже, мы живы… — выдохнул командир Андрей Чистосердов и перекрестился.

 

 Поднятые по «Набату» пожарные машины и «Скорая помощь» были на месте через минуту.

 

 У него, пилота с тридцатилетним стажем, налетавшего 15 тысяч часов, это было первое ЧП в небе.

 

 Вообще первое.

 

«Перед этим полетом я проспал почти сутки»

 

 — Со мной действительно ЧП случилось в первый раз. — Андрею Чистосердову очень тяжело отматывать назад пленку воспоминаний. Хотя накануне летный психолог протестировал его и успокоил: шоковое состояние пошло на спад. — Я пытаюсь понять, кого испытывала судьба, меня или машину? Наверное, все-таки меня. Уж больно хорошо все в жизни складывалось. Когда недавно юбилей отмечал, еще подумал: пятьдесят лет на свете прожил и ни в какие передряги никогда не попадал. Тридцать лет летаю, и ничего никогда не ломалось, не отказывало. Тридцать лет вожу автомобиль — и только крыло один раз легко поцарапал. У меня и карьера складывалась легко (сейчас он начальник летного комплекса авиакомпании «Сибирь»), и жена чудесная, и сын замечательный, и врагов у меня нет. И вдруг я подумал: не может дальше гладко все идти. Что-то должно было меня встряхнуть. И точно.

 

 Летчики — люди мужественные, но суеверные. Если черная кошка перебежит дорогу пилоту перед рейсом, он обязательно постоит и подождет, пока кто-нибудь не пересечет «траекторию» кота.

 

 А еще есть у них примета: отлаженный ритуал сборов в полет не должен нарушаться даже в мелочах. Если что-то идет не так, жди неприятностей — рейс задержится, погода испортится, на запасной аэродром уйдешь…

 

 Вот так и не верь приметам. Андрей Чистосердов никогда не любил спать днем. А тут, накануне рокового вылета, прилег на кровать в номере франкфуртского отеля «Шератон», телевизор включил — проспал пять часов подряд. Проснулся — сам удивился.

 

 Ровно в пять вечера он вышел из «Шератона» и поехал навстречу главному в своей жизни испытанию.

 

«Все против нас, один только ветер навстречу»

 

 Новосибирск, 8.05 местного времени.

 

 Спокойный, монотонный полет рейса Франкфурт-на-Майне — Новосибирск подходил к концу. До земли оставалось каких-то тридцать метров, Ту-204 уже шел с выпущенными шасси, и вдруг диспетчер запретил посадку: «Ветер вам не подходит, порывы 13 метров в секунду. Уходите на запасной аэродром». Для Ту-204 — это предел по ветру. Если по правилам, то садиться запрещено.

 

 — У экипажа было две секунды на принятие решения, — говорит Андрей Чистосердов, — сейчас я задаю себе вопрос: а может быть, стоило сесть в Новосибирске? Но это нарушение. Самолет может «сдуть» с полосы.

 

 Лайнер снова взмыл в небо.

 

 …У летчиков есть красивая, но какая-то отчаянная поговорка: «Все против нас, один только ветер навстречу». В том смысле, что в небе пилотам не на кого надеяться, кроме самих себя, и даже ждать не надо, что кто-то пойдет навстречу — будь то погода, судьба или сам Господь Бог. Навстречу в небе только ветер, и тот совсем не помощник.

 

 14 января все было против борта 64 011. Погода возглавляла этот список. На старый Новый год в Сибири мели метели, ветер то стихал, то вновь поднимался.

 

 — Мы кружили над новосибирским аэропортом «Толмачево» и решали, на какой запасной аэродром уходить. В Барнаул? «Сильный снег, видимость 600 метров», — сообщили по радиостанции. Была бы ночь, мы бы там сели — посадочные огни пробьются сквозь снежную пелену. А уже рассветало. До Барнаула лететь всего тридцать минут, но к тому времени солнце встанет. Я мог уйти на запасной аэродром в Абакан, Новокузнецк, Красноярск, Кемерово, Томск. Но! Рейс международный, не везде есть таможня. В Кемерове есть, и погода была там летная, но Ту-204 садиться там не может — нет специального приказа министерства. За границей гораздо проще, кстати. Там достаточно знать длину полосы, нагрузку на полосу, и если тебе подходит — садишься.

 

 Новосибирск. 8.20 местного времени.

 

 Встречный ветер по пути к Омску был сначала 80, потом 110, затем усилился до 190 километров в час. При таком ветре путь от Новосибирска до Омска займет времени чуть больше, чем обычно, — 1 час десять минут.

 

 — Топлива хватит, — доложил бортинженер.

 

 Чистосердов и сам это видел. Кабина пилотов в Ту-204, новейшем лайнере, напичкана электроникой. Вместо массы приборов в кабине пилотов — мониторы (летчики их называют «телевизорами»), и любой показатель выскакивает, стоит только кнопку нажать. Но по правилам бортинженеру положено докладывать командиру вслух.

 

 — Ту-204 в полете сжигает меньше топлива, чем, скажем, Ил-86. Ту-204 — хорошая машина. Я одним из первых в Сибири на нее переучился два года назад. Самолет более «летучий» за счет новой конструкции крыла — концы чуть-чуть загнуты. Это увеличивает подъемную силу крыла, а значит, и подъемную силу самолета.

 

 «Вы сматерились всего два раза?!»

 

 Омск. 9.34.

 

 Двигатели выключились, когда до аэропорта оставалось 15 километров. В небе с этого расстояния уже видно посадочную полосу.

 

 — Топливо плохо поступает, — озадачился бортинженер и стал подкачивать его вручную.

 

 Командир посмотрел на монитор.

 

 — Я видел, что топливо есть. Но почему-то плохо к двигателям поступает, не идет в расходный бак, — последние мгновения посадки Андрей Чистосердов запомнит посекундно. — Перед самым выключением двигателей мы ожидали, что это случится.

 

 И это случилось.

 

 — Отказ правого двигателя, — доложил бортинженер. И через две секунды: — Отказ левого двигателя!

 

 — Мужики, спокойно, потихоньку долетим. Полосу уже видим, сядем! — командир отжал штурвал от себя. А в голове мелькнуло: «Видеть-то мы ее видим, а вот сядем ли?» На ближайшие четыре минуты жизни теперь задача номер один — сохранить высоту и скорость.

 

 — Как говорят летчики, на четвертом развороте лучше жену потерять, чем скорость, — невесело шутит Чистосердов. — После отключения мы снижались чуть круче, чем обычно. Хорошо, запас высоты у нас был, и это главное. Это ведь заблуждение, что самолет без движков неуправляем. Самолет всегда планирует. Нужно только сохранить скорость. Двигатели отключаются, но включается аварийная система, которая позволяет выпустить механизацию — предкрылки, закрылки, шасси. У нас предкрылки вышли, закрылки — тоже. А шасси нет.

 

 9.37.

 

 «Колеса не вышли!» — инженер почти кричал. Командир молча потянул штурвал чуть-чуть на себя — выровнять самолет перед посадкой.

 

 И тут случилось чудо — колеса вышли!

 

 На ручной рычаг аварийного торможения пилот навалился так, что металл застонал…

 

 — Председатель московской комиссии, которая расследует сейчас этот случай, послушал нашу связь и говорит: «Вы не кричите, не материтесь. Как будто обычный заход на посадку». Ну, может, два матерка проскочило. А чего орать? Мы должны были сесть.

 

«Девчонки заплакали только через три часа»

 

 В фильмах-катастрофах, когда самолет идет на аварийную посадку, стюардессы, собрав весь свой оптимизм, показывают пассажирам, как обхватить голову руками, как пригнуться, а пассажиры кричат, рыдают и крестятся. Здесь было совсем не так.

 

 — В салоне почти все спали. Перелет из Франкфурта долгий и тяжелый, все мы устали. Конечно, поворчали немного, когда не сели в Новосибирске. Но все ж понятно: нелетная погода, садимся в Омске, — рассказывает бизнесмен Георгий Макелян. — Я лично не заметил, когда движки стихли. Чуть тише стало, но что-то все равно гудело в самолете постоянно. Помню только, что бортпроводницы дважды прошлись по рядам и как-то очень тщательно проверили, все ли пристегнулись. А потом сели и молчали до самой посадки. При посадке тряхнуло нас, конечно, но не сильно. Я даже не ударился.

 

 Бортпроводницы были единственными в салоне, кто в партитуре самолетных звуков заметил отсутствие главной мелодии — шума движков. И еще, пожалуй, генеральный директор представительства авиакомпании «Сибирь» в Германии, который тоже летел тем рейсом, понял, что у ребят что-то не так.

 

 Стюардессы потом скажут пилоту, что изменившийся шум их насторожил еще до того, как им приказали готовиться к аварийной посадке.

 

 Если бы самолет не вылетел за пределы посадочной полосы, наверное, пассажиры и не узнали, что ровно четыре минуты они висели над жизнью и смертью.

 

 — Мы прильнули к иллюминаторам и увидели, что сидим в сугробе, а пожарные и «Скорая» ждут, когда снег расчистят, — вспоминает Георгий. — Пока в самолете сидели, еще было спокойно, а когда нас вывели и закрыли в терминале — тут началось. Женщины плакали, мужики спорили, что же случилось. Четыре часа мы там сидели. Нам даже бортпроводницы потихоньку водки принесли…

 

 А пилоты еще час сидели в кабине, откинувшись в креслах, и жевали сигареты. Курить-то нельзя.

 

 — У меня ноги затряслись только через три дня, — признается Андрей Чистосердов. — А так — даже капель успокаивающих не пил. Мне нельзя истерить — я ж в экипаже самый старший. Ребята молодцы. И девочки наши тоже. Через три часа нас всех повезли проверять на алкоголь, бортпроводницы вышли из медчасти — и только тогда заплакали.

 

Свечки за спасение пассажиров

 

 Андрей Николаевич Чистосердов, как только вернулся в Новосибирск (а случилось это через неделю), первым делом отправился с женой в храм. Жена Тамара Александровна узнала о случившемся сразу — она работает в той авиакомпании, что и муж, только в бухгалтерии.

 

 — Я позвонил ей сразу: все нормально, я живой… Свечки мы вместе ставили — за мое спасение и за спасение всех пассажиров, это обязательно. Милостыню раздали, пожертвования в ящики положили. Вышли из храма, я обернулся и перекрестился…

 

 А самолет еще неделю «жил» в Омске, его перебрали по винтикам, проверили все узлы и агрегаты. Оказывается, топливо было, стали сливать — почти тысячу литров нацедили…

 

 Сейчас самолет стоит в новосибирском аэропорту «Толмачево» до окончания расследования, которое до сих пор не закончено.

 

 — Счастье, что на этот раз все закончилось хорошо, иначе сколько бы было опять слез, — говорит мне пенсионерка, гуляющая с внуком возле дома, где живет летчик Чистосердов.

 

 Здесь, в Авиагородке, где живут почти все новосибирские авиаторы, горе на всех общее, и радость тоже.

 

 — Пассажиры должны молиться, что за штурвалом оказался именно Андрей Николаевич. Значит, судьбе было угодно их спасти.

 

 

ИЗ ДОСЬЕ «КП»

 За полтора года Ту-204 попадали в аварии четырежды!

 Ту-204 — среднемагистральный авиалайнер, призванный заменить устаревшие Ту-154. В зависимости от модификации салона может взять на борт от 168 до 210 пассажиров. Дальность полета — 4700 км, крейсерская скорость — 950 км/ч, высота полета — до 12 600 м. Всего пока выпущено 12 Ту-204, однако уже заказано более двух десятков этих машин, в том числе и зарубежными авиакомпаниями. Один из Ту-204 включен в авиапарк, обслуживающий Президента России.

 

 18 декабря 2000 года сразу после взлета из Красноярска у лайнера отказал один из двигателей. Пилоты вынуждены были вернуть самолет обратно: никто из 37 пассажиров и 7 членов экипажа не пострадал.

 

 23 марта 2001 года Ту-204, совершавший перелет по маршруту Москва — Новосибирск, был экстренно посажен в аэропорту «Внуково» после того, как начал терять высоту на взлете. К счастью, обошлось без жертв, но пятеро пассажиров, не пристегнувшихся ремнями безопасности, получили травмы. Всего на борту было 4 члена экипажа и 61 пассажир.

 

 4 февраля 2002 года в Нижнем Новгороде при посадке в местном аэропорту Ту-204 вылетел с полосы на 140 метров. Лайнер приписан к авиакомпании «КрасЭйр» и совершал перелет из Красноярска в Москву, но из-за непогоды в столице был направлен на запасной аэродром. На его борту находились хоккеисты трех юниорских сборных: Швеции, Финляндии и России (всего в самолете было 160 пассажиров). И в этом случае, к счастью, никто не пострадал.

 

 

А В ЭТО ВРЕМЯ

 Вчера на западе Ирана разбился самолет российского производства — Ту-154. По предварительным данным, на его борту находились 117 человек, все они погибли.

 

 

ЕЩЕ БЫЛ СЛУЧАЙ

 Награда не нашла пилота

 По какому-то роковому совпадению ровно два года назад в новосибирском аэропорту «Толмачево», тоже в старый Новый год, у самолета Ту-154 М отказали сразу три двигателя. Пилот Михаил Долгов сумел посадить самолет и спасти жизнь 30 пассажирам, планируя с высоты 700 метров.

 

 Действия экипажа были признаны героическими, и их представили к наградам. Однако до сих пор Михаил Долгов и его коллеги так ничего и не получили. Хотя авиакомпания направила документы в администрацию президента аж полтора года назад. Но тогда как раз изменились правила — документы вернулись в Новосибирск, в аппарат полпреда, потом опять отправились в Москву, и сейчас о награде — ни слуху ни духу.

 

 

МНЕНИЕ СПЕЦИАЛИСТА

 Эксперт по авиационной безопасности Игорь СЕНЧУКОВ:

 — Прежде всего хочу сказать, что Ту-204 — это отличная и надежная машина. А ответственность за случившееся в двух последних случаях с этим самолетом, я убежден, лежит прежде всего на тех, кто выпустил их из пункта вылета.

 

 Если брать аварийную посадку Ту-204 в Нижнем Новгороде, то и в Красноярске, и в Москве плохо проанализировали погодные условия. Поэтому на подлете к столице лайнер пришлось срочно направлять на запасной аэродром. Однако проблема возникла из-за слякоти на взлетно-посадочной полосe. Поэтому самолет вынесло с полосы на 150 метров.

 

 А когда в Омске самолет вылетел с полосы, то аналогичным образом перед его вылетом из Франкфурта-на-Майне не были должным образом проанализированы погодные условия в Новосибирске. В итоге пришлось отправить самолет в Омск, а это еще 700 лишних километров. Как показало расследование, в баках оставалось всего 800 литров керосина, и он уже не поступал в топливную систему для подачи в двигатели.

Алексей БУЙЛО.

 

 

 ВЕРСИИ

 Почему топливо не поступало в двигатели, сейчас выясняет госкомиссия. Расследование еще не закончено. Однако уже сейчас есть предположения, что виной всему — нарушения в топливно-насосной системе самолета. Но конструктивный это недостаток всех Ту-204 или единичный сбой, ответа пока нет. О выводах госкомиссии мы сообщим после окончания ее работы.

 

Сугубо гражданский рассказ

  Догорал угольком короткий зимний день. Но небольшая, почти случайная компания не торопилась покинуть пределы гаражного кооператива и разойтись по домам. Намаявшись за день расчищая вокруг родимых боксов первый снег, мужики тут же отдыхали от трудов праведных. Суббота же, почему и не отдохнуть? Тем более, если есть где, есть под что, а главное, собралась такая уважаемая компания.

  Вот и потрескивала негромко берёзовыми поленьями буржуйка, ласковое тепло наполняло гараж, почти домашним уютом, и играли отблески ламп в разлитой по стаканам водке.

  Разговор как всегда завязался ни о чем, но постепенно скатился к начавшейся зиме и грядущими с ней проблемам.

  — Эх, опять зима, а у меня всё не доходят руки колечки своей «ласточке» подкинуть. Чую, хлебну я горя с запусками по утрам, — тоскливо промолвил тот, кого именовали Петрович, — Бензинчику авиационного бы канистру, да где её взять…

  — Не скули, Петрович, принесу я тебе канистру а если хочешь то и две, — оборвал его Витальевич, не давая развивать уже набившую оскомину тему, о бедственном состоянии двигателя его «Жигулей».

  — А где же ты его возьмёшь? — опешил от такого поворота событий Петрович.

  — Как где возьму? Я же командир эскадрильи на «Аэн два», — кивнул в сторону местного аэропорта Витальевич.

  Собравшееся в гараже общество встрепенулось. Нет, аэродром рядом действительно был, но вот в то, что этот человек, непревзойдённый каменщик и обладатель лица которое впору как раз каменщику, а не обладателю романтической профессии, действительно лётчик, как-то не верилось.

  — Врёшь… — донеслось из угла.

  — Да на, смотри, — Витальевич театральным жестом извлёк из кармана пилотское свидетельство.

  Документ пошёл по рукам, послышались удивлённые, восхищённые восклицания, которым кто-то подвёл черту.

  — Хорошая у тебя профессия, Витальевич, везде почёт и уважение.

  — Да ладно, почёт и уважение, — отмахнулся Витальевич, которому вдруг стало неловко и он даже покраснел, как невеста на смотринах, — Иногда за эту профессию и морду били.

  — Это как же?

  — Было-было, — владелец пилотского уже совладал со смущением, поудобней устроился на табурете, а на лице засияла полуулыбка человека который погружается в свои, такие далёкие и такие приятные воспоминания.

  Забегая вперёд, рассказ, который поведал Витальевич, автор слыхивал несколько ранее и как сейчас говорят, с альтернативной стороны.

  Как-то довелось путешествовать в спальном вагоне скорого поезда в компании с одним уважаемым человеком, председателем совхоза.

  В процессе длинной череды дорожных разговоров попутчик то и дело сетовал, что вот пора жаркая, а его от дела отрывают дней на десять, путь то до Москвы не близкий.

  На вопрос, а почему не самолётом, попутчик только отмахнулся.

  — Не могу я самолётом! — выкрикнул попутчик и отвернулся к окну.

  Затем, чуть успокоившись поведал причину своей аэрофобии.

  Вот так автор и поведёт своё повествование, перемежёвывая воспоминания Витальевича рассказом председателя совхоза, в ту пору передового механизатора.

  А Витальевич меж тем начал рассказ.

  

  — Я в то время только Сасовское училище закончил. Как гордился собой! Ходил, на свою тёмно-синюю форму в отражениях витрин любовался. А распределение мне выпало туда, к Алтаю поближе.

  Эх и времечко было! — глаза Витальевича мечтательно прикрылись, — Какое там деревенское молоко, сливки, сметана, а главное девки.

  — Ты не отвлекайся од темы, — вмешался Петрович, — Хотя, хотя, из-за них попадало?

  — Ну да, — согласился Витальевич, — Из-за них самых.

  Попал я тогда как водится вторым пилотом на «Ан-два», но не к «химарям», а на пассажирские перевозки. Мотался по области как неприкаянный, где только не был.

  И вот один раз занесло нас в один знатный совхоз. Спецрейс там заказали, группу передовиков на областной слёт доставить. Прибыли под вечер, с ночёвкой. Поужинали, собрались уже на отдых в комнатку, тут же, при диспетчерском домике, как вдруг подходит к нам девушка кассир, залилась румянцем и говорит, — Товарищи лётчики, у нас сегодня по случаю завершения обмолота озимых танцы в доме культуры. Мы, девушки, очень были бы рады вас видеть.

  — Спасибо, но я своё оттанцевал, да и жена не поймёт, — отказался мой командир, глубокий старик по моему тогдашнему разумению, аж целых тридцать два года прожил.

  — А я пойду, — говорю командиру, — Наше дело холостое.

  — Ладно, — он нехотя согласился, — Только смотри там, без приключений.

  И ведь гад как воду смотрел!

  — Обижаешь, командир, — говорю, — Что я маленький, знаю, что завтра утром в рейс.

  На том и порешили. Девушка-кассир, хорошенькая между прочим, радостно визгнула, чмокнула меня в щёку и пулей унеслась из диспетчерской. А я привёл в надлежащий вид свою форму и под неодобрительные сетования командира отправился навстречу развлечениям.

  Дом культуры нашёл довольно быстро. Всего-то полтора километра через рощу до посёлка, а там центре и заведение культуры.

  Не прошло и двадцати минут, как я переступил его порог.

  — Мать честная! — мелькнула мысль, — Вот это «заповедник»! Сколько девушек и одна другой краше. Одеты по-городскому, видно, что следят голубки за модой.

   ***

  — Мы тогда на две недели раньше срока с обмолотом управились, да ещё и урожай рекордный собрали. Председателя и бригадиров к орденам представили и про нас, рядовых механизаторов не забыли. Собрание, премии, потом застолье. И областное начальство расщедрилось, решило в торжественной обстановке передовикам талоны на покупку «Жигулей» вручить, в том числе и мне. По тем временам, событие!

  А вечером как водится танцы. Посёлок у нас не из бедных и председатель понимающий, не забывал про молодёжь. Дом культуры в два этажа отгрохал, опять же, инструменты для нашей «ВИА» (вокально-инструментальная группа, устаревшее) закупил. «Бони М», «АББА», всё честь по чести наши пацаны лабали.

  Ну мы значится звеном, слегка разогрелись на посиделках и в клуб. А там уже наши крали «цветут и пахнут». Всё шло аки по нотам, как вдруг на тебе, «явление Христа народу». Распахивается дверь и на пороге является этот, лётчик. Синий мундир, фуражка набекрень, белая рубашка при галстуке. Наши девки так и замерли с открытыми ртами. А мы с пацанами в сторонке как обгаженные стоим.

  Не успели наши музыканты инструменты в руки взять, как первая красавица Нинка, жена моя будущая, к микрофону подскочила, белый танец объявляет.

   ***

  — Стою я на пороге, слегка ошалелый от богатства выбора, «цветником» любуюсь, а тут бац, белый танец! И прямо через зал ко мне идёт девушка. И какая девушка! Софи Лорен и рядом с ней не стояла. Высокая, стройная, длинные черные волосы волнами на плечи ниспадают. И одета по модному, туфли на шпильках, мини юбка. Идёт так, бёдрами покачивает, а блузка на груди того и лопнет, тесно им там.

  — Разрешите пригласить Вас, товарищ лётчик, — подчёркнуто официально говорит, а в глазах чертенята так и играют.

  Вышли мы центр зала, прильнула она ко мне так, что я даже через китель жар её тела ощутил. Ну и сам, конечно не терялся, тоже её в объятиях стиснул, танцуем значит, шутки двусмысленные ей шепчу, а руками так вдоль спины, да на талию, и оттуда уже и до попки добрался. Надо сказать, упругой такой, аппетитной попки.

  Она хохочет над моими шуточками, а у самой глаза поволокой уже пошли. Ну думаю, ещё немножко и можно место для уединения искать. Я уже так ненавязчиво нашу пару в ритме вальса поближе к выходу направляю и тут как по закону подлости, оборвалась музыка.

   ***

  — Смотрю я, повисла моя Нинка на этом щёголе залётном аки плющ на заборе. Тот её за задницу лапает при всех, а эта дурёха только хохочет, совсем стыд потеряла. Мне бы за такие проделки бы мигом по щекам бы надавала, даром что нас давно уже женихом и невестой кличут.

  И, люди добрые, вижу, что этим же дело не ограничится, ещё чуть-чуть и утянет Нинку соколик до ближайшей скирды. Потом этот конечно упорхнёт, а нам-то с Нинкой как после всего этого быть?

  Огляделся я по сторонам ища помощи и замечаю, неподалеку Катюха стоит, губы кусает. Она у нас при нашем аэродроме состояла, они с Нинкой по красоте соперницы.

  — Так вот кто этого «голубя сизокрылого» сюда приволок, — догадался я, — Хотела покрасоваться да не вышло моя Нинка его у тебя из под носа увела. В это мгновение, я даже возгордился своей Нинкой, и тут Катюху обошла.

  Но надо же что-то делать. Протиснулся я к Катюхе, — Выручай говорю, ты же эту кашу заварила.

  — А что я смогу сделать? — кошкой зашипела та в ответ, — Смотри как прилипли они друг к другу, сколько я не стреляла в него глазами, всё бесполезно.

  — Думай, — говорю, — Ты же у нас авиация.

  Вот за что уважал Катюху так это за сообразительность. Не будь Нинки, точно бы на ней женился. И минуты не прошло, как она бросилась на сцену, выдрала микрофон у певички и объявляет.

  — Товарищ лётчик, вам нужно срочно явится на аэродром! Санрейс.

  Это надо было видеть! Каким он сразу важным стал, от Нинки отстранился, раскланялся. А у той глаза увлажняются, прямо: «на позицию девушка, провожала бойца».

  — Ну-ну, — думаю, — Торопись, «герой». А санрейс я тебе сейчас устрою, только повезут на нём тебя.

  Метнулся наш лётчик на выход, а я пяток верных товарищей окликнул, да за ним, да наперерез, знаю же какой дорогой пойдёт.

  Короче, подловили мы нашего «голубя» на лесной дорожке и «поговорили по душам». Нет, сильно не были, с понятием всё же, но рёбра слегка помяли да фингал под глазом оформили.

   ***

  — Представляете какой облом, только у меня с этой красоткой всё сладилось, как на тебе, срочный вылет. С одной стороны, мой авторитет в глазах красавицы вырос до небес, а с другой, вовсе не упругость штурвала жаждали ощутить мои руки. В те мгновения им хотелось совсем иной упругости.

  Но делать нечего, раскланиваюсь с красавицей, несу какую-то ересь о долге, призвании, а она только ресницами захлопала и говорит просто так, без изысков, — Возвращайся, лётчик, я буду ждать…

  И было в её голосе что-то такое что у меня даже сердце даже заёкало. Сейчас я бы сказал, что так говорят когда чего-то очень сильно желают, но знают, что это никогда не произойдёт. А тогда, тряхнул головой, словно прогонял наваждение, повернулся и на выход. Бегу к аэродрому, а у самого перед глазами её лицо да слова на уме вертятся. Потому и заметил не сразу, как мне дорогу эта кодла перегородила. Человек двенадцать, не меньше.

  Я сначала миром пытался дело решить. Типа, — Спешу я ребята, давайте перенесём выяснение отношений на другое время.

  Куда там, один здоровяк, заводила их, в бой так и рвётся, всё про Нинку какую-то лопочет и о его исключительном праве мацать её задницу.

  Ох и драка была! Но я отмахался…

  Всего-то отделался синяком под глазом, да несколько раз по рёбрам схлопотал.

  Прибегаю я в наш номер, а командир возлежит на кровати. Книжицу почитывает.

  — Быстро же ты управился, — только и проговорил удивленно не отрываясь от чтения. И вправду, за окном только-только сумерки перешли в темноту.

  Потом он таки отложил книгу, взглянул на меня и повторил куда более удивлённо.

  — Быстро же ты управился…

  Я вскипел, санрейс, а этот лежебока валяется. Меня что ли дожидается самолёт расчехлять, к вылету готовить. Понятно, что я молодой, но какие-то пределы должны быть.

  — Что лежишь? — почти ору, — Санрейс же!

  — Какой санрейс? — только и спросил командир.

  И тут до меня дошло. Связались события в цельную картинку. Понял я, откуда взялся этот санрейс, кто такая Нинка и как случилась эта «неожиданная» встреча на лесной тропинке. Хотел было вернуться туда, где ждала меня та, чьё имя я узнал несколько заочно, но глянул на себя в зеркало и пропало желание враз. Форма перепачкана, погон оторван и что самое неприятное, под глазом багровый синячище наливается. Куда в таком виде… Вздохнул и принялся приводить себя в порядок. Ну, ходя бы форму.

  Потом, без особой надежды приложил к глазу пятак и уснул.

   ***

  — Мы потом ещё проследили, в правильном ли направлении «улетел» наш лётчик, в друг опять на танцы захочет? А после как убедились, что всё на мази, сами вернулись. Девки наши уже и забыли про него, только Нинке моей, как вожжа под хвост попала. Но махнул я рукой на её блажь, вспрыснули с пацанами самогонкой «победу» и разошлись по домам спать. В область же завтра.

  Утром пришли на аэродром, стоим, посадки в самолёт дожидаемся. Когда глядь, идёт наш лётчик. Важный такой, а у самого фингал на половину физиономии. Кто-то из ребят даже забеспокоился, как же он самолёт поведёт? Но тут из домика вышел ещё один пилот, постарше, посолидней. У нас от сердца и отлегло.

   ***

  — И по утру к самолёту, а там уже пассажиры ждут. На меня зыркают, в кулаке смешки прячут. Я их сразу узнал, хоть и темно было, больше по голосам конечно. Но вида не подаю, стараюсь невозмутимость сохранить, хоте это мне сейчас и не просто.

  — Ладно, — думаю, — Сочтёмся.

  Командир у меня всё же умница был, едва мы места в кабине заняли, только и спросил, — Они?

  Я только кивнул. А там, в салоне, гогочут, думают мне через перегородку не слышно.

  Едва взлетели, командир мне штурвал передаёт, — Держи! Только не усердствуй сильно. А то сам после них самолёт отмывать будешь.

  Я и не усердствовал. Только всё вспомнил, что мне в училище преподаватели про турбулентность воздуха вещали.

  «Ан — два» он и сам по себе как бабочка болтается, а ту я ещё постарался. То над пахотой пройдусь, то над лесочком, а оттуда опять над пахотой, а затем над речкой.

  Швыряло нас вверх-вниз всю дорогу. Самого даже укачивать начало. Пару раз порывался в салон выглянуть, да сдерживал себя, опасался, что уступлю жалости. Когда после посадки вышли в салон, как бочку с огурцами угодили. Такой дух стоял да на рассоле замешанный, хоть топор вешай. Понятно чем правили здоровье мои пассажиры поутру. Да и сами такие зелёненькие-зелененькие сидят, не могут поверить в то, что мы уже на земле. Что полёт-то уже кончился.

   ***

  — Погрузились мы в самолёт, сидим, тихонько шуточки про нашего пилота отпускаем, хихикаем. А самого мутит немного, да и моих корешей похоже тоже, после вчерашней самогоночки, лишняя зараза уже была. Оно бы по уму похмелится, да нельзя, к самому же областному начальству едем. Отпились рассольчиком и ладно.

  А лётчики меж тем в своей кабине колдуют. Вот мотор чихнул, как дед Прохор от своего самосада, завертелся винт. Рокот, дрожь, ни дать ни взять, моему трактору крылья приделали.

  — Ну, ничего, — думаю, — Это даже лучше, привычней.

  Я же тогда в первый раз летел… и в последний. Захлопну ли лётчики дверцу в свою веранду, стронулся с места самолёт. Попрыгали немного на кочках и раз, взлетели. Мы к окошкам так и прилипли. А там внизу красотища…

  Сначала над деревней прошлись, потом через совхоз. И всё такое маленькое, прямо игрушки. Домики кубики, трактора в аккурат как у моего племянника Митьки. Мелькнуло внизу озеро, где мы за девками подглядывали. Я даже позавидовал лётчикам, мы-то по камышам щемились, а этим вот сверху всё видать. И что обидно, стоило только нашим красавицам нас в камышах учуять, такой визг поднимали, лягушки за километр в тину зарывались. А самолёт над ними пролетит, хоть бы хны, даже срам не прикроют.

  Только не долго я красотами любовался. Чую, весь мой вчерашний ужин наружу просится. Оглянулся на парней, дабы понять, вдруг это только со мной одним такая оказия?

  Куда там… Все уже давно от окон отвернулись. Кто головой руками обхватил, кто рот зажимает.

  Первым Михаил сдался. Крепился-крепился, да потом схватил сидор и прямо на мамкины пирожки да колбаску домашнюю опорожнился. Тут уж мы его примеру последовали, дружно так…

  И в таком темпе до самого конца полёта, даже не заметили, как прилетели. Когда стих движок, только тогда поняли всё, кончились наши мучения. Вышли из самолёта, как на свет народились.

  Хотелось упасть прямо здесь, на промасленный бетон и целовать его.

  Сидора, конечно, выбросить пришлось. В них же только одна самогонка и уцелела, потому что в бутылках. Но тогда нам казалось, что до конца жизни трезвенниками будем, так что выкинули и её. Потом, месяц спустя всё наладилось, с самогонкой. А вот с самолётами так и нет. Не поверишь, даже подходить к ним не могу, блевать тянет.

  Нинка моя месяца три как блаженная ходила. Едва рокот самолёта услышит, тайком на аэродром, всё надеялась, что этот прилетит. Она и сейчас на каждый «кукурузник» голову задирает. Шепчет что-то беззвучно, ревную даже!

  А потом поняла, что у лётчика таких как она, поди с добрую дюжину будет. Почитай в каждом посёлке по невесте. Успокоилась, одумалась, но тут уж мой черёд был характер показать. Я же к тому времени бригадиром стал, в институт заочно поступил. А мои новенькие «Жигули», цвета морской волны…

  Но я не долго нос воротил, для порядка больше. Вскоре и свадьбу сыграли, девочки-близняшки родились, а через годика четыре и сынишка, моя радость и надежда. Небом вот только бредит. Ничего, подрастёт, дурь про авиацию из головы выветрится.

   ***

  — Так-то оно бывает, — подвёл итог своему рассказу Витальевич, — Когда почёт и уважение, а когда и по мордам.

  — Да-да, ещё и зазря по мордам, — не удержался от замечания Петрович, — Девку же ты так и не оприходовал. Или таки ещё в тот посёлок летал?

  — Нет, не летал… я вообще через месяц на курсы уехал и в те края по окончанию уже не возвращался. Но… — и Витальевич замолчал, уйдя куда-то в свои воспоминания.

  У женщин бы после такой вот остановки на самом интересном месте несомненно последует шквал вопросов, но в мужской компании паузы заполняются иначе. Чья-то сообразительная рука подхватила бутылку водки, разлила по стаканам остатки содержимого и оправила опустевшую тару в мусорное ведро. Равнодушно и безжалостно, как отработанную ступень ракеты. Все, словно очнулись, потянулись к стопкам. В конце-концов, не разговоры разговаривать здесь собрались. Что в душу-то мужику лезть? Захочет, расскажет, а на нет и суда нет.

  — Ну, за всё хорошее!

   ***

  — Я тогда по Северу уже работал. До командира воздушного судна дорос, хоть всё того же «Ан-два». Хорошие деньги поднимал, но особо за них не держался. Как любой уважающий себя холостяк того времени, старался от жизни всё взять. И вот один раз занесло меня в отпуске в Ялту. А что же это за отдых без курортного романа? Вот я с первого же дня и приступил к поискам подходящей красотки. И не зря же говорят, на ловца и зверь. Иду уже под вечер по набережной, а она на удивление почти безлюдная, ах да, группа какая-то приехало, вот все туда и подались.

  Так вот, иду я по набережной, как вдруг навстречу она, как в песне. Не женщина — сказка! И как по заказу одна.

  Впору рот от удивления открыть, но я-то уже прожжённый, решительно навстречу. Но чем ближе подхожу, тем сильнее меня какое-то волнение одолевать начинает. Готов поклясться, что знакомы мы с ней, а где и когда не вспомню, как не стараюсь, даже в висках заломило. Как вдруг даже для себя неожиданно, скорее интуитивно выдаю,- Здравствуйте, Нина.

  Она остановилась, улыбнулась, — Здравствуйте, лётчик, — вот так, лётчик и говорит, мы же тогда даже и познакомиться не успели.

  — Сколько же мы не виделись, Нина? — говорю.

  — Шесть лет два месяца и четыре дня!

  Я прямо опешил от такой точности. А она смеётся, говорит, математику в начальных классах преподаёт, вот и считает хорошо. В тот день ей как раз девятнадцать исполнилось, а я ей как подарок с небес свалился.

  Хорош, однако, подарок…

  Что я там дальше плёл, чем оправдывался, уже не помню. Да в этом ли дело? Факт тот, что закрутило, завертело нас, хоть кино снимай…

  Да только не могут же отпуска вечно длиться.

  Вот однажды я проснулся рано, едва рассвело, рядом она. Нагая, прекрасная, длинные волосы по подушкам разметались, прямо русалка. Смотрю я на неё, любуюсь, себя мысленно кляну, что тогда не вернулся к ней, а ведь хотел, несколько раз порывался, да так и не сложилось. Всё что-то мешало. Короче, принял я решение, что никуда без неё не уеду.

  А она как мои мысли почуяла. Проснулась, смотрит ласково, улыбается. Ну, я сразу с места в карьер, типа: жить не могу без вас, Нина, будьте моей женой.

  Только погрустнела она как-то сразу, покачала головой и отвечает, — Эх лётчик, лётчик… Сколько дней ты со мной в облаках порхал, а земными делами так и не поинтересовался. Где и как я жила эти годы, что со мной? А я уже мама двух дочек и они очень любят своего папу, мужа моего. И я его люблю, хоть и плохой женой оказалась.

  А ты так и остался моими девичьими грёзами, принцем на белом коне. Только нельзя же всё время жить мечтой.

  С этими словами она оделась и ушла, только в дверях уже сказала, — Прощай лётчик, спасибо тебе за чудесные дни, — потом на минутку задумалась и добавила, — А знаешь, я с тех пор как «кукурузник» в небе вижу, так мысленно с тобой и здороваюсь.

  Больше я её не видел…

  — Что же ты её не остановил? Она же надеялась!

  — Не знаю! Опешил я от всего.

  — Слушай, Витальевич, а не потому ты на «Ан-два» так и остался, что тебе мысленно «здравствуй» говорят?

  — Да нет, что ты. Просто нравиться мне этот самолёт. И должность у меня хорошая. Хотя… может и так…

  — А всё же ты лихо тех парней укатал, представляю, как им там было, тем более с бодуна. Наверное, на всю жизнь иммунитет против авиации.

  — Ну да, жестокая месть была. Но они молодцом с одной стороны держались. Самолёт не запачкали, всё в свой багаж «выгрузили». А запах, так проветрил самолёт и всё.

  — У, засиделись мы, — кто-то посмотрел на часы, — Пора по домам.

   *** Расходились молча, коротко попрощавшись. Чего зря трепаться на улице? Будет ещё время, соберёмся в гаражах, там и поговорим. Хмыкалка, привет. ))

 

Лисовой Владимир Иванович

 

ArtOfWar