Главные авиационные законы Б. Брэда

Первый главный закон Б.Брэда

Не зарекайся.

Второй главный закон Б.Брэда

Никогда не делай в полете того, что обычно не делаешь.

Третий главный закон Б.Брэда

Принимая решение, помни, сейчас всё ещё можно изменить.

Четвертый главный закон Б.Брэда

Полет будет безопасней, если летит не только тело, но и душа.

Пятый главный закон Б.Брэда

На земле и небе действую те же законы. Только в небе цена их невыполнения много выше.

Наблюдение Б.Бэрда

Небо это место, где невозможно насорить.

Дополнение к наблюдению

Но можно испортить воздух.

Совет Б. Брэда

Как только ты понял, что освоил данный летательный аппарат в совершенстве, ты обязан прекратить летать на нём в качестве пилота.

Иначе обязательно доставишь много неприятностей себе и своим пассажирам.

С авиатехникой можно общаться только на ВЫ.

Фундаментом обеспечения безопасности полетов есть желание летать безопасно.

И увидел Человек Небо. И полюбил его. И просил Человек Творца близости с Небом. И разрешил Творец эту близость, но только по Любви. ( ОТ Б.Брэда)

 

 

 

Самолёт Четвериков МДР-6 Че-2.

В предвоенные годы авиация Военно-Морского Флота наряду с колесными самолетами различного назначения получила несколько типов летающих лодок, в том числе морской дальний разведчик (МДР). Его разработала группа инженеров, возглавляемых И. В. Четвериковым. Конструктор впервые в нашей стране применил на морском самолете крыло типа «чайка» (его площадь — 59,4 квадратных метров).

 

Двигатели (на первом экземпляре — звездообразные М-25Е, затем М-62 и М-63) устанавливались в местах перегиба крыла. Схема самолета — летающая лодка, высокоплан со свободнонесущим крылом. Центроплан был круто изогнут от корпуса лодки, с которым сопрягался обтекателями. Лодка — двухреданная, хорошо обтекаемых форм, все поперечные сечения лодки криволинейные, плоских поверхностей не было. Размеры лодки немного менялись в модификациях самолета.

 

Конструкция Че-2 — металлическая. Полотно применялось лишь для обшивки рулей и элеронов. Обшивочные листы корпуса в основном тонкие. Клепка потайная. Экипаж три-четыре человека, вооружение: три пулемета ШКАС в двух стрелковых установках, до 12 различных бомб общей массой до 1000 кг. Опытный образец летающей лодки в 1937 году успешно прошел испытания и вскоре машина поступила в серийное производство. Большинство самолетов Че-2 выпускалось с двигателями М-63 мощностью по 1100 л. с.

 

Машина, несмотря на большие размеры, была достаточно легкой. Вес пустого Че-2 не превышал 4100 кг, взлетный — 6700 кг. В перегрузочном варианте летающая лодка весила 7200 кг. Благодаря своим аэродинамическим формам самолет обладал хорошими летными и мореходными данными. Его максимальная скорость достигала 360 км/час, потолок — 9 тыс. м.

 

Для повышения летных качеств самолета МДР-6, чтобы летающая лодка могла более или менее равняться с серийным бомбардировщиком типа ДБ-3, решено было выпустить модификации обозначавшиеся «А», а затем «Б» с номерами от 1 до 5 за 1940-1946 гг. «А» (1940 г.) и «Б» (1941 г.) — два опытных экземпляра, почти подобные, но с резкими отличиями от серийного типа «Н». На модификации «А» стояли двигатели М-105 рядного типа.

 

Поплавки были специальной формы, чтобы они могли уместиться между лонжеронами крыла, в виде ящиков на жестких коробчатых стойках с управлением от электросистемы с червячной передачей. Проектирование самолета «А» было начато осенью 1939 г. Он был выпущен в 1940 г., в 1940-1941 гг. прошел заводские испытания, но потерпел аварию около Углича, при перелете на место проведения госиспытаний.

 

 

Устинов Дмитрий Фёдорович. Биография

 30.10.1908 — 20.12.1984

Герой Советского Союза и дважды Герой Соц.Труда

     Даты указов         

 

            1.         27.10.1978     Медаль № 11302

            2.         03.06.1942     Медаль № 24

            3.         17.06.1961     Медаль № 89

 

    Памятники

 

                           В Москве на Красной площади

                           Мемориальная доска в Москве

                           Бронзовый бюст в Самаре

                           Мемориальная доска в Москве (на доме, в котором жил)

                           Мемориальная доска в Санкт-Петербурге

                           Вывеска на здании «Военмеха» в Санкт-Петербурге

                           Бюст в Коврове

           

 

Устинов Дмитрий Фёдорович — выдающийся деятель Советского государства, Маршал Советского Союза.

 

Родился 17 (30) октября 1908 года в городе Самаре в семье рабочего. Русский.

 

В 1922-1923 годах служил в Красной Армии, после чего окончил профтехшколу и Ленинградский военно-механический институт. В 1927-29 годах работал слесарем на Балахнинском бумажном комбинате, затем на фабрике в Иваново. Член ВКП(б)/КПСС с 1927 года. С 1934 года — инженер в Артиллерийском морском НИИ, начальник бюро эксплуатации и опытных работ; с 1937 года — инженер-конструктор, заместитель главного конструктора и директор ленинградского завода «Большевик».

 

9 июня 1941 года Д.Ф. Устинов был назначен народным комиссаром вооружения СССР. На этом посту он внёс крупный вклад в достижение победы в Великой Отечественной войне, обеспечив массовый выпуск оружия, успешное освоение производства новых видов вооружения.

 

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 июня 1942 года за выдающиеся успехи в производстве вооружения и обеспечения ими Красной Армии Устинову Дмитрию Фёдоровичу присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот».

 

Генерал-лейтенант инженерно-артиллерийской службы (21.01.1944); генерал-полковник инженерно-артиллерийской службы (18.11.1944).

 

 До 15 марта 1953 года Д.Ф. Устинов находился на посту наркома (с 1946 года — министра) вооружения СССР. С 15 марта 1953 по 14 декабря 1957 года он — министр оборонной промышленности СССР, а с 14 декабря 1957 по 13 марта 1963 года — заместитель Председателя Совета Министров СССР.

 

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 июня 1961 года за выдающиеся заслуги в развитии ракетной техники и обеспечение успешного полета советского человека в космическое пространство Устинов Дмитрий Фёдорович награждён второй золотой медалью «Серп и Молот».

 

С 13 марта 1963 по 26 марта 1965 года Д.Ф. Устинов — первый заместитель Председателя Совета Министров СССР. С 26 марта 1965 по 5 марта 1976 года — секретарь ЦК КПСС и кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. На этом посту Д.Ф. Устинов координировал работу всех учреждений военно-промышленного комплекса.

 

29 апреля 1976 года Д.Ф. Устинову было присвоено воинское звание «генерал армии» и он был назначен на пост министра обороны СССР. 30 июля 1976 года ему присвоено воинское звание «Маршал Советского Союза».

 

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 октября 1978 года «за большие заслуги в укреплении обороны страны в годы Великой Отечественной войны и в послевоенный период и в связи с 70-летием со дня рождения» Маршалу Советского Союза Устинову Дмитрию Фёдоровичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

 

Член ЦК КПСС с 9 июня 1941 года. Член Политбюро ЦК КПСС с 5 марта 1976 года. Депутат Верховного Совета СССР 2, 4-11-го созывов (1946-1950, 1954-1984).

 

Скончался 20 декабря 1984 года. Его прах захоронен на Красной площади в Кремлёвской стене.

 

Награждён одиннадцатью орденами Ленина (08.02.1939, 03.06.1942, 05.08.1944, 08.12.1951, 20.04.1956, 21.12.1957, 29.10.1958, 29.10.1968, 02.12.1971, 27.10.1978, 28.10.1983), орденами Суворова 1-й степени (16.09.1945), Кутузова 1-й степени (25.10.1944), семнадцатью медалями. Также награжден иностранными наградами: тремя орденами Сухэ-Батора (Монголия, 1975, 1978, 1981), орденом Боевого Красного Знамени (Монголия, 1983), двумя орденами Клемента Готвальда (Чехословакия, 1978, 1983), орденом Белого Льва 1-й степени (Чехословакия, 1977), орденом Хо Ши Мина (Вьетнам, 1983), двумя орденами Георгия Димитрова (Болгария, 1976, 1983), орденом «Крест Грюнвальда» 1-й степени (Польша, 1976), двумя орденами Знамени с рубинами (Венгрия, 1978, 1983), орденом «Солнце Свободы» (Афганистан, 1982), двумя орденами Карла Маркса (Германская Демократическая Республика, 1978, 1983), орденом Шарнхорста (Германская Демократическая Республика, 1977), орденом Белой Розы 1-й степени (Финляндия, 1978), орденом «Плайя Хирон» (Куба, 1983). Герой Монгольской Народной Республики (8.06.1981). Герой Чехословацкой Социалистической Республики (6.10.1982).

 

 Лауреат Ленинской премии (20.04.1982), Сталинской премии 1-й степени (16.12.1953), Государственной премии СССР (5.02.1983).

 

 Почётный гражданин города Северодвинска Архангельской области (25.05.1983).

 

Бронзовый бюст Устинова Д.Ф. установлен на его родине — в городе Самаре на Самарской площади.

 

Имя Д.Ф. Устинова присвоено Ульяновскому авиационному промышленному комплексу, производственному объединению «Ижмаш» и району в городе Ижевске, Ленинградскому (ныне Санкт-Петербургскому) механическому институт, где он учился, площади в его родном городе Самаре, улицам в Москве и Санкт-Петербурге, ракетному крейсеру Краснознамённого Северного флота. В Москве на доме, в котором он жил, и на здании Министерства обороны установлены мемориальные доски. В 1984-1990 годах его именем был назван город Ижевск.

Воспоминания лётчика-испытателя подполковника Терехова Александра Глебовича

 В 1950-51 годах с целью обеспечения лётных испытаний наземной и бортовой аппаратуры радиотехнических систем навигации и посадки при ВВС Ленинградского военного округа была образована отдельная лётно-испытательная группа, которая была предана НИИ-33.

 Вскоре она была переформирована в 9-ый отдельный летно-испытательный отряд, под командованием И.В.Зайдель и в 1952 году переведена на Гатчинский аэродром. Сюда же перебрались и институтские конструкторы — разработчики и испытатели. Офицеры и сверхсрочники жили в городе, солдаты в казарме находившейся здесь недалеко от аэродрома, на том месте, где недавно находилось ГАИ. Там же на аэродроме размещалась ещё одна лётная часть до 1961 года, командир-полковник Гузеев Г.Н.

 

Летать лётчикам-испытателям приходилось на разных машинах: Ил-12, Ил-14. Их салоны были напичканы аппаратурой, там же люди конструкторы-разработчики, исследователи. Летали много, днём и ночью на высотах от 20 до 4000 метров, бывали и длительные полёты (Подмосковье, Киев, Челябинск, Байконур и др.).

 

 

В 1962 году испытательный отряд был преобразован в 196-ю отдельную лётно-испытательную эскадрилью. Увеличился объём работы и тематика исследований.

В отряде работали опытные лётчики испытатели. Это: командир отряда И.В. Зайдель, заместители: М.И. Мартьянов, Г.Ф. Афанасьев, В.Л. Михно, Р.Ф.Писарев, Ш.Б. Сайфутдинов, В.П. Степанов, Терехов А.Г. , А.П. Бездетнов, командиры звена В.А. Сергеев, М.Т. Меченков, И.П. Карпухин, штурман-испытатель А.П. Агулов, зам. командира по инженерно-авиационной службе В.С. Семченко, старший бортмеханик В.Н.Семенов, бортмеханик Н.Ф. Кобелев, бортмеханик В.М.Видешин, бортрадист Б.М. Фролов и многие другие.

 Они достойно завершили историю первого в России военного аэродрома. Это было в 1963 году. Основным куратором лётно-испытательного отряда была Герой Советского Союза, прославленная лётчица Валентина Степановна Гризодубова, которая не раз прилетала на Гатчинский аэродром.

 

В мае 1963 года 169-ая ОЛИАЭ была переведена на Сиверский аэродром.

 

 169-я ОЛИАЭ – это последняя авиационная воинская часть отечественных Военно-Воздушных Сил, из тех, которые дислоцировались здесь, начиная с 1909 года, с момента сборки и испытаний первых аэропланов офицеров-воздухоплавателей Учебного Воздухоплавательного парка русской армии.

 

 

В 2010 году Постановлением администрации МО «Город Гатчина» от 29.06.2009 г. №876

отмечалось 100-летие образования первого в России военного аэродрома.

 

Терехов Александр Глебович

Рассказ курсанта ХВВАУЛ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

 — Тридцать второй на боевом!

 — Тридцать второму заход разрешаю, мишень семнадцатая!

 — Понял.

 Та-а-а-к, чуть повыше надо… Успеть отстреляться. Пятый заход уже, а снаряды не кончаются. Самое гнусное – привезти снаряды обратно. Большего позора не бывает. Топлива хватит ещё на заход, не больше.

 Вот уже белая мишень в кругу… вписывается в ромбики прицела, можно стрелять…

 «Та-та-та-та-та», — наперебой заспешили слева две 23х-миллиметровые пушки. «Дуг-дуг-дуг-дуг», — перекрывая обеих, застучала справа 37ми-миллиметровая. Как швейная машинка. Голос-то у неё какой! Будто знает она, что на борту она – самая могучая в мире. Нет крупнее калибра нигде больше, чем на МиГе. Стараются втроём, залпом, на ремнях вишу – так тормозит от стрельбы… Нет, не закончились опять!

 — Выводи, — коротко и спокойно подсказал голос.

 Да я уже и так вывожу. Боевой разворот, подо мной мишень, вся в разрывах. Кажется, хорошо всадил.

 На полигоне тихо, нет того гвалта, как на рабочем канале, сейчас всего три самолёта на кругу.

 Поглядываю с опаской на топливомер. Ещё домой топать, да на круг запас нужен.

 …Ещё заход…шестой.

 — Тридцать второй, на боевом!

 — Заход. Мишень двадцать шестая!

 Что это он мне мишень поменял?

 — Понял, тридцать второй? Мишень двадцать шестая. Ту ты всю разворотил! — как будто на мой вопрос ответил.

 Приятно слышать от такого человека такие слова.

 — Понял, двадцать шестая!

 Шестерым курсантам в эскадрилье заряжают полный боекомплект. А так, всем положено только по тридцать снарядов в НР-23 и пятнадцать в Н-37. Это поощрение такое, его сам Малолин придумал – за успехи. Попробуй весь боекомплект расстрелять за пять заходов!

 Малолин с войны лётчик. На фронт попал, когда у него налёт был семь часов. Только взлетать научили, а садиться – нет, мишень воздушная для фрицев. Рассказывал. Первые полёты – только хвост ведущего и видел. Кто удерживался в первых двух-трёх полётах за ведущим, живым оставался. Кто не удержался – погиб. Вот это отбор! А сейчас у нас он – «начальник огня и дыма», начальник воздушной, огневой и тактической подготовки полка. Сам полётами на полигоне руководит. Его слово здесь решающее. Вот новая мишень в кольце прицела.. Обрамляю ромбиками…

 «Дуг-дуг…» — замолчала, наконец, тридцать седьмая. «Та-та-та…» — умолкли и двадцать третьи. Всё… вывожу…

 — Левым разворотом на привод, тысяча четыреста!

 Знает Малолин, что у меня топливо на исходе, напрямую отослал. Ну, а так нормально будет. Хватит дотянуть. Хороший самолёт МиГ-17.

 Вон, полковник Федорец вернулся из Кореи – восемь сейбров сбил. Одного какого-то крутого американоса завалил. Ему потом с ним встречу устраивали. Правда, и самого два раза сбивали. Рассказывал – очнулся от того, что струя воздуха в лицо ударила. Глаза открыл, а впереди дыра и воздух в лицо… Катапультировался, едва успел. Глаза повредил. Теперь тоже нас, вот учит. Интеллигентен, всегда спокоен, грубого слова от него не услышишь. Только чуть улыбается, когда поругаться нужно. А Сутягин там героя получил, теперь вот во Вьетнам уехал, наверное, за второй звездой.

 Ну, вот и красная лампочка аварийного остатка топлива «300 литров» замигала. Ничего, хватит теперь!

 Это крайний день на полигон летали, ещё кое-какие долги подтянуть и третий курс закончен!

 После полётов на разбор уже собираются.

 — Хорошо ты сегодня пострелял! У тебя что, говорят, день рождения сегодня, что ли?

 — Да.

 — А что ж, не сказал?

 — Так от полётов бы отстранили!

 — Ну ладно, поздравляю. А сколько тебе?

 — Девятнадцать уже!..

 

Равиль Хадеев

Интервью с Андреевым Константином Григорьевичем

Андреев К.Г. Курсант Чугуевского ВАУ, 1938 г.

  

А.Д.: Андреев Константин Григорьевич, родились 11 августа 1917 года, так? Расскажите, пожалуйста, какую вы авиашколу заканчивали?

 

К.Г.: ЧВАУ, Чугуевское Военное Авиационное Училище. Я учился вместе с Кожедубом. Вот только окончил он немного раньше на несколько месяцев. Потому что он был в совершенно другой эскадрилье. И их выпуск был 1 мая 1940 года, а я окончил в том же самом 40-м году, но только 16 июня. Через полтора месяца после Кожедуба.

 

А.Д.: А вы в каком городе родились?

 

К.Г.: В Казани.

 

А.Д.: И аэроклуб какой заканчивали?

 

К.Г.: Аэроклуб заканчивал 4-й объединенный аэроклуб в Ленинграде. Тут, на проспекте Карла Маркса был аэроклуб, у Самсониевской церкви.

 

А.Д.: В аэроклуб поступили по своему желанию или «по комсомольской путевке»?

 

К.Г.: Я хотел быть летчиком с десяти лет и все время хотел поступить в авиатехникум на Литейном. Там курса не было летчиков. «Мы курс летчиков перевели в какой-то другой город. Хотите, мы направим вас?» Я говорю: «Нет, воздержусь», откуда я знаю, примут ли?

 

А.Д.: А как вы попали в Ленинград? Работали или учились?

 

К.Г.: Нет, я окончил 8 классов в Казани. Родители, отец на пенсии, в 1931 году пошел на пенсию, получил 30 с чем-то рублей пенсии, мама и я. А в семье я был девятый. У родителей, девятый, поскрёбыш, вот. А сейчас остался я один [смеется]. Я в Ленинград уехал в декабре 33-го года. Приехал сюда к брату. У меня здесь было три брат. Один брат окончил Институт Ульянова Ленина в 1930 году и работал инженером, или главным инженером. В 1940 стал депутатом районного Совета. Теперь второй брат. Этот на заводе «Марти» работал, в 33-м году был правительством награжден Орденом Ленина.

 

А.Д.: А в каком году вы в аэроклуб поступили?

 

К.Г.: В аэроклуб я поступил в 1938 году и окончил его. Тут как раз прибыли из ЧВАУ, из Чугуевского Военного Авиационного Училища набирать курсантов. Ну, я подал заявление. . В общем, все такое, говорят: «Ждите». Ну, вот, жду, жду, жду, жду. Потом думаю себе, или не приняли? В голову всякая чушь лезет, состояние плохое, хорошего ничего нет. Ну, ладно. Потом, значит, вызывают. По повестке, вызывают — «вы должны явиться…». «Вас зачислили курсантом Чугуевского Военного Авиационного Училища». Ну и хорошо. А когда в аэроклубе учился, там было так, прибыли мы в Любань, в 4-й объединенный аэроклуб в Любани, там еще площадка такая еще была… на ней стоял самолет Р-зет, метеорология, погода…

 

А.Д.: Разведчик погоды?

 

К.Г.: Да, Р-зет. Утром улетел, вечером прилетал. Где уж он там был, не знаю. Ну, это не важно.

 

А.Д.: А в аэроклубе учились на У-2?

 

К.Г.: Так У-2 — это самая безошибочная машина, самая такая легкая машина.

 

А.Д.: А УТ-1 не было там?

 

К.Г.: Нет еще. Этих машин не было еще тогда. Это в 1937-1938 годах было.

 

А.Д.: И сколько вы в аэроклубе полетов сделали?

 

К.Г.: В аэроклубе так: приняли меня в аэроклуб в марте месяце примерно а летать стали мы летом. И 15 мая мы поехали в лагерь в Любань, и уже в конце июля закончили аэроклуб. И прибыли как раз представители из ЧВАУ по набору курсантов.

 

А.Д.: И сколько вы успели полетов совершить в аэроклубе, приблизительно?

 

К.Г.: В аэроклубе? У меня данных нет. Тогда данных нам не давали. Все это у них, в Осоавиахиме. В училище опять У-2.

 

А.Д.: А на каких самолетах в училище обучались?

 

К.Г.: Там истребительное училище, И-15, И-16. Нас посадили на И-15, 4-я эскадрилья — истребитель И-15, а остальные на И-16. Вот такой, это «Чайка» [показывает модель И-153], на которой я в части летал, и воевал на ней и погорел на «Чайке» [смеется].

 

А.Д.: А как вы из Чугуевского училища попали на Балтийский флот, ведь это армейское училище?

 

К.Г.: Это училище армейское. И вдруг, значит, когда мы закончили, вдруг прибыла комиссия, команда, из Москвы, из Министерства. «Ваш выпуск, четвертой эскадрильи, передали в ВВС ВМФ. И вот всю нашу эскадрилью распределяем по флотам: Балтийский флот, Северный флот, Дальневосточный флот и Черноморский».

 

А.Д.: А на Балтийский флот, те, которые с вами учились — кто-нибудь попал?

 

К.Г.: Да. Нас на Балтику направили 6 человек. Так как я в аэроклубе старостой был летной группы, прибыл в училище, и там меня опять поставили старостой летной группы или командиром отделения. Мне два треугольничка повесили. И мне все документы, на все 6 человек.

 

А.Д.: Вы не помните фамилии этих 6 человек?

 

К.Г.: Дмитриев Володя, Шабанов Николай, Никанор.

 

А.Д.: В документах по-разному: Никандр и Никанор. Какое правильно? Никанор или Никандр?

 

К.Г.: Шабанов и всё. А Никанор — мы его и не называли. Чернов Миша первый из нас погиб… Был шестой Никандров. Но его отчислили. Отчислили его, их двоих, потому что они боялись с парашютом прыгать, прыжки боялись делать, отчислили их в другую часть, не в авиационную. И на Дальний Восток их послали.

 

А.Д.: А вот Никандров и кто еще? Кого отчислили?

Константин и Зоя Андреевы, 1936 г.

 

 

К.Г.: Коткин. Коткин в Финскую участвовал. В Финскую летал. Награжден орденом Красного Знамени. А почему он испугался? Летать не стал. Раз парашютные прыжки не любишь, значит и самолета не получишь и летать не стал.

 

А.Д.: И когда вы попали в часть в 4-ю эскадрилью 13-го полка из училища?

 

К.Г.: Ну, значит, так, училище окончили. Это в июне 1940 года. Нас построили и прямо в форме, тогда не было курсантской, прямо в солдатской форме, гимнастерки и сапоги, и послали в часть. Наш выпуск последний младшими лейтенантами выпустили. А после нас уже стали сержантский состав стали выпускать. В часть прибыли…

 

А.Д.: Перед войной весь полк базировался на Ханко? 13-й истребительный, все эскадрильи?

 

К.Г.: Нет. В мае 40-го года полк 13-й авиационный истребительный отправился переучиваться на новую матчасть. А «чаечную» эскадрилью оставили на Ханко. Одна наша эскадрилья осталась на Ханко, Белоусова как раз.. Но на Ханко у финнов был огород. Площадка. А в середине примерно с двухэтажный дом — скала. Вот мы вокруг скалы как балерины на своих «чайках». Потому если что — раз на скалу. Мешала нам приземлиться. Ее стали разрушать — не поддается разрушению. О, какой камень был! Ух, какой, ну ни с какой стороны не подойти! Понятия не имели, что с такой скалой делать. А ее уже приступили к взрыву. Взрывают, она ни с места. Вот какая скала была!

 

К.Г.: И вдруг началась война. Как раз мы были в дежурном звене. Звено старшего лейтенанта Семенова Григория. Как раз мы заступили Да, как раз это дело, капитана Антоненко и Бринько не было у нас, они после прилетели. Между прочим, Бринько сбил нашего командира звена Ивана Козлова.

 

А.Д.: Да. Я знаю — 15 июля. А вот как, кстати, как летчики вашей эскадрильи к этому отнеслись? Не обиделись?

Младший лейтенант Андреев, 4 аэ 13 ап КБФ, Ханко, зима 1940-1941 гг.

 

 

 

К.Г.: Злость была очень сильная. Ну как так? Своего? Он с парашютом выбросился, он ему еще по парашюту шлепнул. Еще очередь, заход сделал и по парашюту ему! Человек и так уже видно, что он все. Не знаю, что в голове было у Бринько. И очередь сделал по парашюту. Ну, и убил человека в воздухе прямо.

 

А.Д.: Нашли его потом, Козлова?

 

К.Г.: Ну, а как же? Как раз он его сбил над Ханко, над аэродромом. Да, его похоронили… еще с финской войны там… Васильев что ли, Герой Советского Союза похоронен… вот, вместе с ним.

 

А.Д.: А наказание какое-нибудь дали Бринько? Арестовали его? Наказали его как-нибудь? Бринько?

 

К.Г.: Нет, ничего, не арестовали. Мы не видели, не знаем ничего… Бринько… он в Низино на тросы заграждения налетел. Шьи-ить и готов [смеется]. Это в 41-м году было. Мы в Низино были на могилке Бринько.

 

А.Д.: 13 сентября 1941 года.

 

К.Г.: Антоненко — он при мне погиб…26 июля У нас на аэродроме, там. Потому что финны такой артобстрел вели! Что плюнуть негде было, из дальнобойных орудий, ну, ни взлететь, ни посадку совершить. Все бьют и бьют, все бьют и бьют… Куда приземлиться — не знаю. А где угодно не будешь машину приземлять… Как, что, раз-раз, скорее прятаться в кусты или под сетку. Антоненко похоронили… площадь Борисова была в Ханко, вот там его похоронили вместе с ГСС летчиком Борисовым.

 

А.Д.: Просто он 14-го июля получил звание Героя Советского Союза. И тут такое происшествие. Может, его пожалели? Или не стали обращать внимания?

 

К.Г.: Надо было защищать Родину. Некогда там прислушиваться где там, что там. А у нас на Ханко воевать некому было. В эскадрилье всего 22 летчика, так что мы не успевали отдыхать даже, вот прилетишь, раз сразу, заправляешь машину, все такое, вот значит пока там доклад, все. Нас было всего немного и потом — сбивали! Вот первого летчика сбили — Чернова Мишу мы полетели девяткой. В Турку полетели бомбить аэродром. Девяткой летим, а Антоненко с Бринько нас охраняли. Потому что у них машины-то скорость больше, вот они летели, вокруг на. Вот, подлетаем к Турку. Такой артогонь!… Они научились во время Финской финны-то. По «чайкам», по И-16 метко вообще стреляли. Такой зенитный огонь, что плюнуть негде было. Летишь, раз тебя подбросит от взрыва снаряда! Не знаю, летишь за направляющим, Белоусов вел девятку. И смотреть надо, аж голова устала. Мишаллетел слева в звене. Пламя и все… Прямое попадание, пламя

 

А.Д.: А это до захода в атаку или после?

 

К.Г.: Мы до аэродрома не долетели, несколько километров. Как лес зенитные взрывы были! Боже ж ты мой! Смотрим, Мишка погиб. ОХ! Парень-то был хороший, ну что же сделаешь…

 

А.Д.: А что вы на аэродроме видели?

 

К.Г.: Смотришь, что бы в тебя не попали. Ну, по команде Белоусова сбросили бомбы.

 

А.Д.: Попали?

 

К.Г.: А откуда я знаю? Мы сбросили, и кто смотрит? Смотришь там, чтобы тебя ни сверху, ни сзади не сбили, видишь в кабине, и вот так вертишься, такой массированный огонь был.

 

А.Д.: А потом вы куда полетели?

 

К.Г.: А потом мы, значит, оттуда, и над заливом бреющим улетели, чтобы не было звуку.

 

А.Д.: Вот там был еще гидроаэродром, вы его атаковали в тот раз?

 

К.Г.: Нет, нет, мы сбросили бомбы и драпа! Потому что могут пальнуть зенитки. Сейчас смешно, а тогда были слезы, можно сказать. Как так? Потеряли товарища, это была большая утрата, что сделаешь.

 

А.Д.: Вы 22 сентября 1941 года перелетели с Ханко на Эзель. Так?

 

К.Г.: Нет, я этого вылета не помню. Чтобы с Ханко мы прилетели на Эзель — я не помню. И там меня шлепнули.

 

А.Д.: А как вас сбили? В документах просто написано что 22 сентября вы атаковали наземные цели и вас сбили «мессершмитты».

 

К.Г.: Не знаю, не помню.

 

А.Д.: Написано, что вы сделали вынужденную посадку на острове Абрука.

 

К.Г.: Не, не знаю, а где такой?

 

А.Д.: А вот, там около Эзеля есть такой остров, вы сделали вынужденную посадку. Вас сначала посчитали пропавшим без вести в полку, а потом вас в госпиталь направили, в советский госпиталь на острове Эзель.

 

К.Г.: Нет, не помню. Мне рассказывали так, что воздушный бой был очень, очень такой, наших один самолет был, значит я, а против меня 4-5 самолетов. И вот как ты, куда девался вдруг? А ты как-то раз и над самой водой. Немцы думают, что я сейчас в воду шлепнусь и все и внимание. А я и усвистел.

 

А.Д.: Потом запись в архиве о том, что вы попали в госпиталь, была позже, и вас оставили на острове Эзель. Так как тогда была эвакуация войск наших с острова Эзель, и вас оставили вместе с госпиталем, потому что не могли эвакуировать раненых, вывезли только здоровых.

 

К.Г.: Не было плавстреств не было никаких лодок, никаких, нечем было меня отправить.

 

А.Д.: А вы какие ранения получили после этого боя?

 

К.Г.: Контузия. Когда садился на вынужденную сломал локтевой сустав.

 

А.Д.: И когда вы очнулись?

 

К.Г.: А уже очнулся я в госпитале? На полу. Немцы все кровати убрали.

 

А.Д.: Уже немцы были?

Узник лагеря под номером 2363

 

 

К.Г.: Заняли, я уже в плену был, в своем госпитале. И весь медперсонал в госпитале оказался в плену. Меня когда сбили. Я не говорил, не ходил, без сознания был. Вот. «А это что такое? А это что такое? А это что?» Ничего не понимал, что такое. Я говорю:

 — Где мы находимся?

 — В госпитале.

 — А что такое госпиталь?

 — Здесь раненые.

 — А как это — раненые?

 — Сейчас война.

 — А что такое война?

 — С немцами.

 — А что такое немец? — Все для меня было новое.

 — Ты кем был? Летчик?

 — А что такое летчик?

 — На самолете, который летел.

 — А что такое самолет?

 — А вон-вон — летит самолет!

 Ну, для меня… бестолковый я был, когда в сознание пришел.

 

А.Д.: И что немцы делали?

 

К.Г.: На полу, постельное белье — все наше. Немцы не брали. Только кровати забрали. А это всё они — большевистская зараза, коммунистическая зараза. «Ты коммунист? Ты фашист? Ты коммунист?» «Да, коммунист, да, коммунист». Что же сделаешь…

 

А.Д.: Вот немцы вас захватили в плен в госпитале, как они относились к вам?

 

К.Г.: Они не были в госпитале, они боялись дотронуться даже до двери госпиталя. Русская зараза, нет, не русская, большевистская зараза, коммунистическая зараза. Вот они боялись. Вот охранник. Вокруг здания немец ходит, снаружи здания. Вот, мороз. Вот он ни-ни, а в дверь боится, открыть двери боится. Боялись до ручки двери дотронуться. Вот до чего это дело — коммунистическая зараза.

 

А.Д.: И вас лечили в госпитале там прямо. Наши врачи?

 

К.Г.: Как лечили? Лечить-то нечем. Дадут там аспирин, еще что-то. Но немцы присылали своих солдат. На излечение, потому что начальник госпиталя был еврей, хирург, знаменитый хирург, он операцию делал немцам. А потом, что с ним сделали — наверно убили, так что — тут еще его ценили, а куда-нибудь в другое место — уничтожили, наверное, и все. У них как там: сейчас хороший, через пять минут что-нибудь психанет и убьет тебя, вот ни за что ни про что.

 

А.Д.: И вот вылечили вас куда направили?

 

К.Г.: Да не вылечили, ничего не вылечили. У меня рука неправильно срослась. Да, так она и осталась. Нас с острова Эзель, с 41 на 42 год, на Большую землю немцы повезли.

 

А.Д.: В каком месяце?

 

К.Г.: В конце декабря. Перед новым годом, перед новым 42-м годом. На пароходе, по Рижскому заливу, а куда, в какой порт нас повезли — не знаю, ну и потом на железнодорожный поезд и привезли дальше, куда не знаю.

 

А.Д.: А когда Красного Знамени получили?

 

К.Г.: Это я сбил самолет, и меня наградили Указом Президиума Верховного Совета, а я уже был в плену. А меня наградили. И я узнал в плену, что награжден Орденом Красного Знамени, в 1942 году.

 

А.Д.: А вы не помните когда эту фотографию делали, когда снимали в плену?

 

З.Н.: А сразу, как в плен попал.

 

А.Д.: А в каком лагере?

 

К.Г.: Там лагерей много, сейчас и не помню… .: Нас нигде подолгу не держали, все отправляли на Запад, в Германию. Нас привезут в один лагерь, потом, значит, вдруг наши там в 43-м году как их турнули. Вот они нас готовы были всех уничтожить.

 

А.Д.: А как относились к пленным?

 

К.Г.: А там, страсть такая. И штыком прокалывали нашего брата. Помню, в лагере, летчик в звании капитана, служил как раз вместе с братом с моим, который был инженер авиационного полка. Его проткнул этот немец и тю-тю. Звали его Иванов Владимир. Вот. Он попал в плен в 41 году. Или в 42-м. В 42 году по-моему попал.

 

А.Д.: А номера полка не помните?

 

К.Г.: Понятия не имею даже

 

А.Д.: А с Балтийского флота вы пленных летчиков не встречали в плену?

 

К.Г.: Встречал. Вот, мы как раз когда кончилась война, мы собрались 26 человек, и все с Военно-Морского флота, с Северного флота, с Черного и с Балтики. Мы все так группой прибыли в Москву в Министерство. Нас там личные дела достали из архива. Взяли. И нас потом по своим флотам.

 

З.Н.: И мне сказали, что он погиб. Мне сперва извещение прислали, что пропал без вести. Я ведь выехала тоже оттуда, с Ханко. Мне вручили, я ведь получала аттестат, вот, и я в очередной раз пошла за аттестатом, и меня вызвали в какой-то дом, на площади Труда — я там получала. Там мне и вручили это… о его, нет, в общем, «Мы не знаем — пропал без вести, если», говорит, «вам будет что известно, вы нам сообщите». Я говорю, «Это вы мне должны сообщать, как это — я вам должна сообщать?»

 Это я туда пешком ходила. И когда мне это вручили — пропал без вести, я на какое-то время потеряла сознание. Ну вот. И оттуда я ушла, как бы заблудилась, мне опять надо было возвращаться на Пороховые, и вот получила извещение, и после этого я три с чем-то года никаких известий не получала до 45-го года.

 

А.Д.: И вот вас американцы освободили?

 

К.Г.: Американцы. Между Мюнхеном и Альпами у нас лагерь был, у нас там национальный лагерь, у немцев был. Все эти, кто с кем воевали немцы, все пленные были там. И американцы и черные и только не было кого — японцев, китайцев.

 

З.Н.: Когда его сбили его, у товарищей на глазах. И вот за ним прислали с Ханко самолет,, чтобы его вывезти на Большую землю. А в машину сел командующий острова Эзель, Кудрявцев, Он был без сознания. Его на носилках принесли. Как рассказывали. А он — «Андреева не брать!» Сам сел в самолет и усвистел, в Кронштадт. Вот он его и разыскивал, разыскивал, нашел его квартиру, телефон, у них дома в квартире был, на Скороходова, вот, но его нигде не мог найти, потому что его уже упрятали, его уже разыскивали, как врага народа, 25 лет дали ему.

 

А.Д.: Это когда?

 

З.Н.: После войны

 

З.Н.: Вот он улетел на Большую землю, а его вернули на носилках обратно в госпиталь. А он был весь в гипсе, весь в гипсе и без памяти. Память когда ему пришла… Месяца через два может. Родителей вспомнил только лишь перед концом войны. Меня не мог вспомнить, братьев тоже самое — вспоминал — ну никак вспомнить не мог..

 

К.Г.: Госпроверку прошел на Волге… Алкино, на эвакуирование,

 

А.Д.: А вас не преследовали? После войны многих пленных сажали тоже в лагеря. Обвиняли как врагов народа.

 

К.Г.: Нет. Пока вот это дело, что я ВВС КБФ, был в Балтике, в Таллине, вот я там на учет вставал… значит, смотрю… военный идет… знакомая физиономия…Смотрю — мой техник, я давай скорей-скорей искать в голове, кто он такой, потом: Васька? Брусницын? Вспомнил сразу! А он на велосипеде едет. Я ему: Что, машину заимел, и знаться не хочешь, да? Тудыть-твою-тудыть-твою-туды… А в плену один сплошной мат был… Вот… Смотрю, проехал, так метров 75-100, заворачивает, он оказывается, это время ехал когда, вспоминал — «Как так, кто зовет, вдруг его фамилию-имя знает… что меня чертит в бок… Кто ж такой? Я у него техник был». Когда мы прибыли в часть из училища, он у меня был первый техник самолета. Подъезжает… «Костя, это ты?» Я ему: «Как видишь. Откуда ты?» «С Луны прилетел…». Я говорю: «Вон оттуда прилетел [Показывает на небо]». Как? Что? Чего? Я говорю: «Вот расскажи, как ты-то здесь?» А он: «Наш полк здесь». Я говорю: «Давай веди меня туда». И повел меня туда, в штаб. И попал в свою часть. А уже там меня в список, в личный состав полка, в эскадрилью. Я уже не военнопленный, не покойник, а уже как военнообязанный, ну и все, медкомиссия видит, что я ни ходить, ни говорить не могу.

 На каждом слове заикался. Не на слове, а на каждой букве заикался, пока там, «товарищ» скажешь — пройдет минут пять, вот если всю речь, то полчаса целых.

 Адъютант эскадрильи, да эскадрильи, в которую меня записали… дежурным по части, я ему — какой из меня дежурный? Он мне — ничего, простоишь, и вдруг, дневальный, я ему говорю: «Дневальный, не уходи отсюда никуда». Вдруг, дневальный — нет, фу ты, телефон звенит, трещит, Я: «С-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-лушаю, де-де-де-де-де-де-де-журный по части». Он говорит: «Сначала научись говорить!» Я говорю: «Как?», и матом — без заиканий, без ошибок! — и повесил трубку. А потом смотрю — идут с винтовками, меня… и какой-то майор… а он меня уже знал, этот майор. Вот такое дело. А так бы послал бы кого, кто не знал бы меня. И все — и не видать бы мне радостной жизни больше.

 

А.Д.: И когда вас списали? Когда вас уволили со службы в запас?

 

З.Н.: В сорок шестом.

 

А.Д.: В сорок шестом?

 

К.Г.: В сорок шестом, да… В сорок шестом. И никуда на работу не брали… ничего. Как быть? Я до Кировский завод пешком ходил, до «Большевика» ходил, на Пороховые, за Ржевку… нигде… Озерки… все пешком, потому что… Все туда и по Международному… до войны был Международный, а сейчас он Московский проспект, туда за Электросилу, туда пешком ходил, все, весь день, по Лиговке, ну нигде меня не берут и все такое… И устроился, рядом, автобаза тяжеловозов, такая, потом стал 20-й автопарк. Вот. Взяли так, и смотрят на меня косо. Работаю, работаю месяц, без оформления, начальник отдела кадров приходит:

 — Вы Андреев?

 — Да, я.

 — Почему вы не приходите в отдел кадров оформляться?

 Я говорю:

 — А мне никто ничего не говорит.

 — Завтра получка, а мы ищи — и не знаем, как вы кто, и мы вас не знаем, как говорит так? Пойдемте — и пошли, там клетушка была — такая вот полтора на полтора, отдел кадров. Ну…

 — Был в плену.

 Перекосило его — был в плену и работает! И полетело. В партком, в местком, директор, всю верхотуру базы, потом около часа она там бегала: «Продолжайте, пишите». Ну, написал, и на этой базе проработал двадцать четыре года. И жену устроил, когда последняя подписка была на займ, мне говорят:

 — Подпишись.

 Я говорю:

 — Не буду подписываться.

 — Почему?

 Я говорю:

 — Да что же за каторга-то такая, я еле живой, у меня жена не работает, сын в школе учится, на питание не хватает, у меня не хватает заработка!

 — А кем жена работала?»

 — Да в кладовой, кладовщица была

 — Так пусть приходит — оформляется.

 В общем жизнь была такая веселая, что…!

 

А.Д.: Во вы еще расскажите, у вас 82 боевых вылета выполнено.

 

К.Г.: 82 или 83 вообще.

 

А.Д.: И вот у вас одна индивидуальная победа и одна групповая. Вот 23 июня 41 года вы одержали групповую победу вместе с Семеновым и Дмитриевым. Расскажите об этом бое.

 

К.Г.: Не помню.

 

А.Д.: И вот 26 июля 1941 года вы индивидуальную победу одержали — вы сбили истребитель Фоккер-21 — тоже не помните подробностей?

 

К.Г.: Нет, ничего не помню.

 

А.Д.: Но вот налет на Турку вы помните?

 

К.Г.: А это помню… Взлетает командир эскадрильи Белоусов, потом смотрю — Бискуп, комиссар эскадрильи, тоже в звании капитана в то время, и я третий — Андреев. Меня ставят ведомым слева, а он не имеет права ставить, поскольку слева ведомый должен быть летчик опытный, с большим налетом. А меня молоденького, только испеченного, вдруг меня поставили. И командир эскадрильи тут ошибся. И получилось как — Белоусов отбомбился, Бискуп отбомбился, я захожу… Раз, со снижением идет прямо на меня — «Мессершмитт-109» — и по мне трассирующий огонь, сноп огня. Я раз — в лобовую и тоже из всех четырех пулеметов. Он огонь прекратил, а, думаю, испугался, хорошо, он прошел надомной, меня тряхнуло от его струи, где он? Это было над территорией Финляндии, мне далеко углубляться нельзя, потому что горючего мало. Летаю, смотрю, что бы он меня в зад не шлепнул, или сверху не шлепнул меня. В облачность, раз, выйдешь в окно — нету, и опять в облачность, потом смотрю — со стороны Германии летит, «Мессершмитт-109». Я его над Балтикой встретил. Я ему с поперечным курсом лечу. Смотрю по прицелу, как оно там и — раз, мелкими очередями, смотрю — задымил, ага, думаю, теперь мой будешь, и так раз справа, раз справа, он так со снижением и так туда, в залив. Как название залива, забыл уже. Ну, я оттуда, думаю, они увидят, услышат еще, повертываю свои вожжи, и над Балтикой домой.

 Словом, подлетаю к аэродрому, смотрю, они уже сели,. Я подлетаю, приземлился, ну, меня поздравили. Я говорю, как же так, я остался один? Да, нет, мы наблюдали, наблюдали. А сами сбежали.

 

А.Д.: В июле? Это было в июле?

 

К.Г.: Сейчас я не помню, когда было.

 

А.Д.: А в какое время? День, вечер?

 

К.Г.: Нет, днем было, но не помню, столько времени прошло, жизнь прошла.

 

А.Д.: А как вы определяли тип самолетов в воздухе?

 

К.Г.: А мы изучали это все. Какой самолет. Командир эскадрильи на разборе летного дня всех. Какой самолет? Фотографию показывает.

 

А.Д.: Фотографии были?

 

К.Г.: Да, фотографии были, у командиров-то были фотографии. Какой самолет, мы уже знали, все на зубок обязаны. «Какой летит?» «А такой-то». «Какая скорость?» — сразу. «Какое вооружение?» Так что надо было все это знать.

 

А.Д.: А вот после вылета, какие документы оформляли? Вот вылет сделан, какие отчеты писали?

 

К.Г.: Полетный лист. Заполнение полетного листа. Это обязательно, летную документацию надо было обязательно вести, во сколько вылетел, в каком направлении полетели, на какое задание, все это нужно было изложить.

 

А.Д.: И вот документы на воздушные победы они куда направлялись?

 

К.Г.: А это уже к начальству. Мы к этому делу никакого отношения не имели. Это начальство. Вот эти штабисты — они уже направляли, куда, что, чего.

 

А.Д.: А это в штаб эскадрильи уходило? Ведь на Ханко не было штаба полка 13-го?

 

К.Г.: Не было, да.

 

А.Д.: А куда уходили эти документы?

 

К.Г.: А кто их знает, куда они там? В главный штаб Военно-Морского Флота, военно-морской базы Ханко. А те уже направляли по своему каналу.

 

А.Д.: А еще какие-нибудь боевые эпизоды помните?

 

К.Г.: Еще боевые эпизоды… Мы каждый день летали по нескольку раз, то бомбежка, то штурмовка, то еще отбитие, то нарушение, прилетай — а там какой-то плывет. Кто на бревне плывет, кто на доске плывет, финны, финны, между островами-то у них расстояния-то были не большие. Вот с острова на островок, переползали они…

 

А.Д.: А еще встречи в воздухе были с самолетами? Не помните?

 

К.Г.: Сейчас не помню. В плену… Очереди за баландой были такие что… Часа три стоять надо было, чтобы получить литр баланды… Вот так, больше месяца там был. Встретился с Горшквым. Лешей. У нас их два было. Один маленький, другой большой. Так вот я с маленьким встретился. Он на меня смотрит, я на него смотрю… Кто ж такой думаю… Знакомый, как-то получил баланду. Говорю: «Слушай, товарищ», он говорит — «Что ты, Костя Андреев! Вместе служили на Ханко!» Я так, что меня передернуло. «А как ты здесь оказался?» . Он сказал, что был на «Сталине», и их с тонущего корабля спасли немцы.

 

А мне нагадал один, в плену как раз-то! Молодой парень, молодой парень:

 — Дайте-ка…

 — Ага, ну, давай.

 — Ты будешь жить до ста лет! Да ста лет!

 Я говорю:

 — Не знаю, сейчас немец придет, кто его знает, с какой он целью придет, шлеп тебе и все и готов. Я говорю, — Кто его знает!

 — Нет, — говорит, — Будешь жить, до ста лет жить!

 Вот такой мне диагноз признал.

 

А.Д.: А вы о людях можете рассказать, с которыми служили вместе с вами? Вот Белоусов, например? Какой он человек был, черты характера, какие-то особенности?

 

К.Г.: Белоусов, Леонид Георгиевич? Это душа человек был, сердце был. Он никогда ни на кого голос не повышал.С нами дружил. он вообще-то был горячий, в смысле службы-то… Он за службу, кажется, все отдаст. Вот у меня был случай такой… Прилетел в зону… вдру погода испортилась, аэродрома не вижу — стена снега. Кое-как приземлился, но шасси подломил. Выключил мотор и самолет завалился на одну плоскость. Подбегают. Оказалось, полетел узел, где крепится нога к корпусу. А тогда приказ министра был — за каждую поломку возмещает виновник. Это мне по самые некуда. Тыщу лет буду работать. И не расплатиться будет. Вот думаю, вот это да! Ну, Белоусов так, ничего. На следующий день — полеты. Он мне машину дал. Позвонили в Москву, из Москвы прилетела комиссия. Комиссия, которая прилетала, человек 15, наверное, посмотрели, что я не виноват, и мне опять дали машину. Дали машину, и я опять стал летать.

 

З.Н.: Как немцы его посылали на работу. Расскажи, как тебя немцы посылали на работу.

 

К.Г.: А, немцы? Утром, проверка, количество человек, а вот эта рука меня спасла. Он хватает меня, а я кричу, что есть сил: «Ваше сиятельство!» Вот, на работу. Я выхожу, там унтер-офицер был, такой псих, вообще ненормальный, с чем дескать вышел, там переводчик, я говорю: «Видишь, у меня вообще рука не действует». Хватает меня, вообще, к немецкому врачу, в госпиталь, и вот, везут меня с работы, везут меня прямо в лагерь и прямо в госпиталь, прямо к этому военному немецкому врачу. Я кричу. Он говорит — в лазарет! На месяц в лазарет, в немецкий госпиталь положил, немецкий врач положил. Потом уже, когда уже продержал месяц, так же как у нас сейчас, дал назначение работать в шлаке. После уже, после уже госпиталя, опять на этой проверке… вот уж он на меня, с такой ненавистью, ох, ты, дескать, меня обманывал, вот скотина, вот так, смотрим друг на друга. Так что вот, эта рука меня и спасла! А там было, расстреляли бы где-нибудь или закололи бы штыком и все. Потому что докажи, что я вообще какой инвалид — и не докажешь, потому что все на месте, все нормально, а вот голова дурная…

 

А.Д.: Вы помните Антоненко и Бринько?

 

К.Г.: А как же! Они хотя и не нашей эскадрильи были, но веселые, дружные.

 

А.Д.: Характер какой был? Как себя вели?

 

К.Г.: Да мы тогда все были одинаковые, все мы были веселые, все были дружные, все были более-менее нормальные.

 

А.Д.: А о Семенове можете что-нибудь рассказать?

 

К.Г.: Семенов? Ну, он семейный был. И у него сколько, двое детей, по-моему, было. Вот. Ну, все хорошо было, мы обращалися хорошо, вежливо, так что, плохого ничего не могу сказать. Правда, как в семье, не знаю, ничего не могу сказать, не был.

 

А.Д.: А Дмитриев?

 

К.Г.: Володя? Вот мы с Володей Дмитриевым, он, когда мы вместе, мы не считали деньгами — его деньги, мои деньги, не считали никогда. В ресторан? Все, я плачу, в следующий раз — он. Мы как родные были. Как родные были. Так что мы ни с чем не считались, как будто у нас одно целое, одна семья. Прекрасный был человек!

 

А.Д.: А Козлов?

 

К.Г.: Козлов Иван? Он командир звена был. Он с нами, он жил отдельно, семьи у него не было, по-моему, он один жил. Он из 33-й отдельной эскадрильи был, а там мы мало знаем, что с ним было, мало знали. Вот Лазукин веселый был! О, Лазукин веселый был! Его во время Финской обидели — всех наградили, Правительство наградило Орденом Красного Знамени, а ему — Звездочку. За что про что там — до сих пор не знаю, за что его наградили Звездочкой. А всех остальных летчиков — Орденом Красного Знамени наградили, а его только одного обидели. А почему, какая причина, не знаю.

 

А.Д.: А Белорусцев, помните?

 

К.Г.: Белорусцев, ну, они вместе летали, это я знаю, а как погиб, что я не знаю.

 

А.Д.: Он в плен попал.

 

К.Г.: Хороший парень, веселый такой, дружный. Мы все летчики эскадрильи, все были дружные. Все — один за одного.

 

А.Д.: А где вы жили? На аэродроме?

 

К.Г.: На Ханко? Около аэродрома. Там, сначала было здание для младших авиаспециалистов. А потом, когда в 40-м году указ Президиума Верховного Совета был, как бы, за поломку любую отвечает виновник. И вот, значит, на всех летчиков, техников, которые не отслужили 4 года, а в училище учились, стажа не было, вот всех нас на службу, на казарменное положение, даже Финскую которые воевали, командиры звеньев там были — все равно на срочную службу, потому что 4 лет не отслужили. И нас всех…

 

А.Д.: А Овчинникова помните?

 

К.Г.: Овчинникова? Овчинников у нас был шебутной такой, он старше, по-моему, всех нас был. Мы его всегда как бы ненормальным… он у нас был штурман эскадрильи. Такой вообще бесшабашный человек был!

 

А.Д.: А Добряк?

 

К.Г.: Добряк — это наш. Добряк и… их двое прибыло. Добряк и… на Ханко к нам прибыл, в сентябре или октябре… Мы все жили дружно, никто ни с кем не ругался никогда. Все… А с Володей Дмитриевым мы просто были больше чем родные. Лучше чем родные. Мы не считали — твое-мое, мое-твое, как одно целое, лучше, чем братья.

 

А.Д.: А такого Соколова не помните? Я о нем не знаю ничего.

 

К.Г.: Соколов-то? Не знаю, у нас не было такого.

 

А.Д.: А Чижов?

 

К.Г.: Чижова не было.

 

А.Д.: А вот Быстров такой Александр Иванович. Он на И-16 был, тоже на Ханко.

 

К.Г.: Не помню, значит из 1-й, 2-й эскадрильи — на И-16, одна «чаечная» эскадрилья была — 4-я.

 

А.Д.: А Екушева не помните?

 

К.Г.: Екушев? Это летчик… с какой? С 1-й эскадрильи?

 

А.Д.: Да.

 

К.Г.: Екушев это… Цоколаев, Екушев, Васильев…

 

А.Д.: Байсултанов.

 

К.Г.: Байсултанов, точно. Вот они все из 1-й эскадрильи… Я забыл их, они все из 1-й эскадрильи 13-го истребительного полка.

 

А.Д.: А кстати, был такой эпизод, что говорят, одни — было, другие — не было, говорят, что сбили около Ханко бомбардировщик и его подняли из воды и поставили на площади?

 

К.Г.: При мне — нет. При моей жизни не было. Я не знаю, что чего после меня было, но при мне не было. Не знаю, не знаком.

 

А.Д.: А что вообще о финнах говорили?

 

К.Г.: Финны? Финны, что они… У нас, были санки у нас тут, как сказать, живьем уничтожили и все такое, как сказать, питаться-то нечем, как, когда уже немец под Ленинградом стоял…

 

А.Д.: А наши летчики, что о финнах говорили? Разговаривали о них? За что воюем?

 

К.Г.: Не помню, ни аварии, ничего не помню. Никаких следов. Потому что у меня голова пустая.

 

А.Д.: Да нет, вы посмотрите — сколько вы помните!

 

К.Г.: Ааа, ну это, и так вообще можно написать вот такую книгу, можно написать, все по ниточке вытягивать, это можно. Так что я могу… Пришлось мне и увидеть и услышать и испытать на себе ой как много! Кое-что… Только все надо наводящие вопросы, что бы я — о это да, это было. А так — трудно мне.

 

А.Д.: А вот еще — вы не помните ли, были ли на Ханко современные истребители МиГ-3? Не И-16 и И-153.

 

К.Г.: При мне не было. Вот уж и забыл… Герои-то как, они…

 

А.Д.: Антоненко, Бринько.

 

К.Г.: Антоненко, Бринько, а у меня уже из головы выскочило. Они только на новых машинах летали, а какие машины были — не помню.

 

А.Д.: Но они вроде на И-16 летали?

 

К.Г.: Нет, нет, у них наравне с «мессерами» были. Они и догоняли «мессеров». Но названия машин не знаю.

 

А.Д.: Но не И-16?

 

К.Г.: Нет. Нет, нет. Они с И-16 пересели на эти машины, им прислали, или как-то. Они откуда-то прилетели, они ездили за ними и откуда-то прилетели на этих машинах. А так — не было никаких машин других.

 

А.Д.: А вот в середине июля прилетали на Ханко СБ и Як-2? Не помните? Какие вообще прилетали на Ханко, садились на аэродром?

 

К.Г.: Сейчас не помню, не знаю, потому что время прошло сколько, в голове такая кутерьма прошла. Голова видала адскую жизнь!

 

А.Д.: А вы финские «чайки» видели?

 

К.Г.: Нет.

 

А.Д.: А что говорили, как их опознавать, советские ли они, или финские? Как опознавать?

 

К.Г.: По эмблемам, у нас звезда, а у них крест этот фашистский, ну и по строению силуэта самолета.

 

А.Д.: Так, а если «чайки»?

 

К.Г.: А это они во время Финской, они сбили наш, отремонтировали, и участвовали как наши самолеты. Вот Бринько-то на это и метил, а я думаю, что он, он, когда Козлова сбил-то, он думал, что это финны летают, вот все, его и, ничего ему не сделали, ему никакого наказания и не было. Вот, я вспомнил это дело. Подбил, а Бринько: «Я думал, что это финн под нас подделывается». И все шито-крыто. Как будто бы никакого сбития и не было! Да… Много, много, много чего… Первую жертву, нас с Эзеля везли на пароходе немцы, в 43-м, и что чего, там, немец схватил и раз — за борт, в декабре месяце, перед Новым Годом. Вот это меня первый раз — как это так, как можно, вытолкнул!? Хоть я и был глупый и бестолковый, но с этого времени у меня ненависть появилась ко всем немцам, ну и звери! А потом, идешь, был такой придурок, не поприветствуешь его — он тебя или прикладом даст, или пинка даст. Надо было приветствовать его, такой придурок был! А разные были случаи.

 

А.Д.: А никто по-доброму не относился? Все злые были?

 

К.Г.: Никого не было. Все как собаки злые были. Вот у меня один случай был — один раз. Просит: ком, ком, ком, ком. Подходишь, осматривается, из кармана достает какой-то узелочек, хлеб завернутый. Не успел я отойти метров десять, как он подлетает — бух меня прикладом! А он говорит, вон офицер немецкий, и не дал мне, и меня прикладом. Вот такое удовольствие. [Смеется]. Много таких было. Ни за что не про что. Не виноват, ничего, но вот, пожалуйста, получай. А вдруг, ни с того ни с сего, сзади прикладом — тут нормальный человек-то сумасшедшим будет, не то, что контуженный. Да…

 

А.Д.: Много вы мне рассказали, спасибо вам большое…

 

К.Г.: Жизнь прошлась зверская, не то что зверская, а я не знаю, как ее назвать. Был там в госпитале капитан, в ту войну, до революции, он и был, по-русски говорит, в звании капитана, я говорит, был в Москве, в Казани, в Перми, в Свердловске, разные города. Я говорю — я сам из Казани. Он говорит: «Где вы там?» Я говорю — Макарьевская церковь. О! Это говорит, Макарьевская церковь — это говорит, целый собор, такая красивая церковь была! Как Исакий наш, в середине большой.

 

А.Д.: Кто он там был в госпитале?

 

К.Г.: Он был никто. Но с нами нельзя было ему ни останавливаться, ни говорить.

 

А.Д.: Он военнопленный был?

 

К.Г.: Нет, зачем? Немецкий офицер! Он в звании капитана: «Мне нельзя с вами разговаривать, нельзя останавливаться, потому что я в России в плену был. Мне это запрещено. Потому я и хожу, оглядываюсь».

 

А.Д.: Так он русский был?

 

К.Г.: Нет, немец. Он немец, но по-русски хорошо говорил.

 

А.Д.: Да, Ханко. Как жили там?

 

К.Г.: Дом культуры там, дворец культуры там был, приезжали артисты, студенты.

 

А.Д.: Кстати, а вы не помните Смирнова? Он возможно из штаба эскадрильи был. Он штабист.

 

К.Г.: Смирнов? У нас полку был, парашютист был, по укладке парашютов был, он парашютист был, парашюты для нас укладывал. И в каждой эскадрилье укладчик парашютов был. На фотографии тут есть. Саши или как, укладчик парашютов.

 

А.Д.: Не летчик?

 

К.Г.: Нет.

 

А.Д.: Смирнов — начальник ПДС?

 

К.Г.: Не знаю как там, какая должность, со штаба полка был.

 

А.Д.: Но на Ханко?

 

К.Г.: Да, в звании капитана.

 

А.Д.: А имени не помните?

 

К.Г.: Имя, отчества не помню. Простой был, вовсе даже простой, чудесный, на любую тему поговорить, очень хороший, веселый. Никогда не ругался. Никогда я не слышал, чтобы он матом ругался. Всегда каждому — «товарищ». Молодец, молодец. Ну, а у нас вообще не было таких, чтобы матом ругаться — не за что, не за что. Задания любые мы выполняли, так что летали, и незачем было матом.

 

А.Д.: А вы видели своими глазами, как Антоненко разбился?

 

К.Г.: Антоненко? Антоненко не разбился. Был очень сильный артобстрел финнов, и мы стояли у скалы, несколько человек. Такой артобстрел! И вот снаряд бух об скалу, или осколок, и его осколком — фьють и тут же… Погиб… Во, как… Не в бою, и вдруг — человека не стало.

 

А.Д.: Тогда в тот день, 26 июля, была высадка наших войск на остров Бенгтшер, был такой маленький островок у Ханко, Бенгтшер. Наши десантники высадились и отбивались, наши летчики оказывали поддержку. Вы не помните, Антоненко возвращался с какого вылета?

 

К.Г.: Какие самолеты других эскадрилий мы не знали — куда они вылетали, по какому задания, потому что мы не знали ихние задания, куда они летали, на какую операцию, не знали. Мы только лишь, что нам командир, мы не знали даже, что, какую операцию, задание будут выполнять следующие летчики. Мы знали лишь свою операцию, вот какую нам командир доложит, а других операций мы не знали.

 

А.Д.: А вот Белоусов садился 10 июля 41-года на запасную площадку. Вы не помните, зачем он туда садился?

 

К.Г.: Это на Ханко?

 

А.Д.: Да.

 

К.Г.: У нас аэродром был, посередине скала — так что не хватало места. Он стал облётывать и там нашел площадку.

 

А.Д.: Далеко от аэродрома?

 

К.Г.: Нет, не очень далеко.

 

А.Д.: На западе, на севере?

 

К.Г.: От нашего аэродрома на северной части, да тут вот, рядом, в северной части, в северной части. Там была площадка. Так Белоусов хотел ее приспособить для нашего отдельного звена, отдельное звено туда отправить, ну, результат я не знаю, какой был. Да, он летал, где-то там разыскивал где-то что-то, в точности не знаю, ну где-то нашел вроде как, а послали кого, я не знаю, не помню… Да, второго Ханко не увидать… То и дело вспоминаю, то и дело вспоминаю… Хоть она [Про жену] там ничего и не видала там, нигде не была… Дворец Культуры, да там по магазинам прошлись…

 

А.Д.: А там финны оставались?

 

К.Г.: Нет, ни одной души, ни одной души, ни одной души там не было. Там станция…. Когда ехали поездом через всю Финляндию, вот там транзитом, а… Правда рассказывали, поезд идет, бац, время, смотрел в окно какой-то наш, финны так [показывает кулак], а им вот так [показывает сразу два кулака] — «Мы вам покажем

http://library.by/

 

Запись и литературная обработка Артема Драбкина

 

 

 

Как попадают в Испытатели?

     «Мы притягиваем в свою жизнь всё то, о чём думаем».

                                                       Ричард Бах.

 

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                          Как-то при очередном пролёте через Москву на Кавказ меня «отловил» мой бывший лётчик Анатолий Полонский: «Товарищ командир, представляюсь – Нелетающий космонавт № … вот диплом». 

 

      «Почему нелетающий»? – спросил я.

 

     «Я иду по классу «Бурана», как космонавт-испытатель. Программу «зарезали», теперь будут летать на американских «Шатлах», т.е. их пилоты, наши инженеры. Так что полететь реально, у меня шансов практически нет», — ответил Анатолий.

 

       «Толя, а может это и к лучшему. Возьми Ивана Бочурина, «Заслуженного лётчика-испытателя СССР», 5 лет в отряде космонавтов, а так и не полетел».  Мы с Анатолием как-то были в гостях у Ивана Бочурина.  Иван поделился тогда впечатлениями от полётов на аналоге «Бурана».  К Бочурину  в тот вечер мне удалось взять Юру Лончакова, своего правого лётчика, по счастливому совпадению оказавшегося  в Москве. А позже, на огонёк заглянул ещё космонавт Анатолий Арцебарский. У него и у Ивана Бочурина я был инструктором по горным лыжам на военной турбазе «Терскол» в Кабардино-Балкарии, там мы и познакомились. Потом соответственно общались в Москве или у меня в Николаеве, когда представлялась такая возможность. Юра Лончаков тогда и предположить не мог, что лет через 15 его назначат Командиром отряда Российских космонавтов, и Арцебарский был первым «живым» космонавтов, кого он «потрогал своими руками». И я тогда хорошо помню, какое неизгладимое впечатление произвело на Юру общение с такими незаурядными лётчиками и людьми…

 

      Но, сначала немного предыстории. Сам я пробивал поступление в Школу Лётчиков-испытателей три года. Сначала  в отделе кадров авиации Балтийского флота мне отказали по причине,  что поступить в Школу испытателей со старого типа самолёта, фронтового бомбардировщика ИЛ-28, на котором я тогда летал, практически невозможно.  Против этой «железной» логики мне возразить было нечего. И лишь через  несколько лет я узнал, что мои два однокашника по училищу: Миша Поздняков и Серёжа Буров наплевали на подобные советы «умных» дядей и на свой «страх и риск» приехали в город Ахтубинск, несмотря на то, что в тот момент летали на ИЛ-28 инструкторами в Челябинском ВВАУШ. Их сначала даже  на аэродром не допустили,  не то, что к экзаменам. Ребята так и жили почти месяц, дожидаясь «неизвестно чего». Потом количество поступающих кандидатов резко пошло на убыль. Кто-то «завалился» на экзаменах, кого-то срезали на медкомиссии. Тогда вспомнили про них. В итоге, ребята прошли все препоны и добились зачисления слушателями военной Школы лётчиков-испытателей. Я «снимаю перед ними шляпу» и отдаю должное их настойчивости и вере в свои силы. Мне тогда этого не хватило. Впоследствии Михаилу  Позднякову присвоили почётное звание «Заслуженный лётчик-испытатель Российской Федерации», а Серёжа Буров добился звания «Лётчик-испытатель 1 класса».

 

        Второй раз, когда я служил уже в Белоруссии в 57 мрад,  мне отказали по причине,  что я ещё не освоил бомбардировщик-ракетоносец Ту-16, на котором только приступил к полётам. Потом мне исполнился 31 год, а в Школу лётчиков-испытателей берут до 30. Я считал, что уже всё кончено, как вдруг, с Ахтубинска на меня пришёл персональный вызов: «Товарищ Чечельницкии В.В., несмотря на Ваш возраст, Вы рассматриваетесь кандидатом для поступления в Школу Лётчиков-испытателей. Ждём Вас на конкурсные экзамены, высылайте документы…» Я понимал, дело не в моих лётных качествах, просто мои однокашники, братья Олег и Константин Припусковы постарались.  Они к тому времени уже окончили эту Школу и сделали мне  вызов. Я тут же написал очередной рапорт на имя командира полка и стал ждать результата. Препоны пошли сразу. Неделю рапорт не подписывал командир полка Сергей Прокопьевич  Диденко. В конце концов, он рапорт подписал: «Не возражаю, при условии замены выпускником Военно-Морской академии подполковником Абрашкиным». Не возражаю – отзыв  в целом, положительный, рапорт  со всеми необходимыми документами ушёл  дальше, а я стал целенаправленно готовиться к теоретическим и практическим экзаменам. Помню своё состояние тогда – летал, как на крыльях!!! Примерно через месяц меня вызвал начальник строевого отдела полка и вручил мне мой рапорт, исписанный мелким убористым подчерком. Я, не веря своим глазам, взял его с мыслью: «Что там можно так много написать?»

 

      А написано было следующее – после резолюции командира полка шло резюме Начальника штаба дивизии полковника Литовченко: «Весь 1977 год личный состав 170 и 240 мрап (я успел послужить в обоих полках дивизии) напряжённо трудился, чтобы сделать майора Чечельницкого В.В. командиром эскадрильи и инструктором. Он хочет уйти в испытатели, зачеркнуть весь огромный, вложенный в него труд большого коллектива людей. Отпускать считаю нецелесообразным»…  Дальше шёл  вывод  начальника политотдела дивизии, полковника Анохина Владимира Ивановича. Он в ещё более витиеватых  выражениях  расписал мысль начальника штаба, что я «бегу с фронта в тыл, ищу лёгкой жизни, не считаюсь с мнением коллектива, короче, дезертир» — отпускать  нецелесообразно. Владимир Иванович пользовался безграничным уважением среди личного состава, но здесь он неправ.

 

       Командиру дивизии  даже места на рапорте не хватило. Так он прямо на вызове наискосок, крупными буквами начертал: «Запрещаю»… и подпись генерал Пироженко И С. Я тогда вышел напрямую на Командующего ВВС Балтийского флота генерал-лейтенанта Павловского Анатолия Ивановича, изложил суть дела. На что получил ответ: «Раз командир дивизии считает, что Вас отпускать нецелесообразно, я поправлять его не буду. Решайте вопрос с ним». Я  тут же написал письмо однокашнику Олегу Припускову, закончившему в первом наборе эту Школу лётчиков-испытателей ещё в 1974 году: «Олег, вот такая ситуация, не отпускают, помоги приехать». Он в ответ: «Вася, ты только приедь…» А как приехать, когда я в системе ВМФ, а Школа в системе ВВС – это совершенно разные «епархии»… Я ему в ответ: «Так я приехать как раз не могу, документы на руки не дают, да и командир дивизии сказал: «Мне хорошие лётчики самому нужны» — помогите его обойти». В общем, не передать горечь моего разочарования, когда «Жар-птица» была почти в руках, но пролетела мимо…

 

       Прошло 5 лет. Я успел закончить Военно-Морскую академию в городе Ленинграде, прослужить ровно две недели в 12 омрап в гарнизоне Остров, что под Псковом, потом 8 месяцев в 15 разведполку  на аэродроме Чкаловск  под Калининградом,  и снова вернуться в Остров. Прилетел я в пятницу вечером попутным самолётом. Доложил командиру полка полковнику Мордовалову Николаю Александровичу «О прибытии к новому месту службы» и завалился спать в гостинице, весь переполненный впечатлениями от «нового» гарнизона.  В 7 часов утра проснулся, в спортивных трусах с полотенцем под мышкой выскочил из гостиницы и побежал, не торопясь, знакомиться с окрестностями гарнизона Остров. Из крайнего дома  впереди меня метрах в 100 вдруг выскочила мускулистая спортивная фигура и побежала в ту же сторону, куда направлялся и я, а именно к красивейшему озеру, под названием «Гороховое». Бежали мы примерно с одинаковой скоростью, расстояние между нами сохранялось, но когда выскочили за пределы гарнизона, фигура приостановилась, подождала меня. И когда я пробегал мимо, вдруг спросила: «Вы, наверно, наш новый зам. командира полка по лётной подготовке»?

 

       Отвечаю: «А как Вы угадали? У меня, что на трусах или на лбу написано?» Фигура представилась: «Командир корабля  капитан Анатолий Полонский. Мы о вас уже навели справки, знаем, что Вы спортсмен. Разрешите, я Вам покажу самые красивые окрестности нашего гарнизона».  «Не возражаю», — и мы побежали рядом, неторопливо беседуя о службе, полётах, жизни вообще… Я как-то сразу ощутил, что этот симпатичный капитан близок мне по духу и жизненным ценностям.                                                                   

 

           Так началась наша дружба. Не скажу, что она была тесной, но когда выдавалась такая возможность, я всегда с удовольствием общался с Анатолием. Сделал с ним специально несколько полётов, убедился, что этот лётчик обладает очень сильной техникой пилотирования и является перспективным офицером.

 

       Помимо всего, Толя, будучи Кандидатом в Мастера спорта по шахматам,  обладал аналитическим складом ума, артистическим обаянием и впоследствии стал вести  все вечера части. Но окончательно я «положил на него глаз» после следующего эпизода. Были какие-то крупные учения. Поскольку на тот момент я был самым молодым командиром полка из вновь назначенных, Командующий ВВС БФ Пётр Иванович Гончаров принял решение в начале учений находиться в нашем гарнизоне. Он  присутствовал у нас в полку на предполётных указаниях, а потом весь первый вылет оставался на КДП.

 

         Согласно поставленной задаче и условиям учений весь полёт  должен был осуществляться в режиме полного радиомолчания, запуск двигателей по зелёной ракете, и лишь  на четвёртом развороте каждый командир корабля был обязан доложить о выпуске шасси, а при проходе дальнего привода  запросить посадку.

 

       По плану я взлетал первым, за мной полк.  По зелёной ракете, молча, запустили двигатели, вдруг в эфире я услышал голос Полонского, он назвал мой позывной, а затем доложил: «345, не идёт правый двигатель». Я ему в ответ выдал только одно слово: «На резервный». Я не знал, успел экипаж Анатолия перебежать на резервный самолёт или нет. Взлёт полк должен был осуществить в строго в назначенное время, ждать никого времени не было. Зрелище, я вам скажу впечатляющее:  около 30 самолётов с минутным интервалом в режиме полного радиомолчания выруливают на полосу и взлетают. Сбор  самолётов в отряды и ударные группы  за облаками осуществлялся «на петле», и далее все группы на трёхминутном интервале шли в район цели, которую изображали корабли Балтийского флота. Так называемая КУГ (корабельная ударная группа), которую мы должны были «уничтожить» ракетно-бомбовым ударом.

 

         Режим радиомолчания  соблюдался неукоснительно, но  не в ущерб безопасности полётов. Поэтому чаще всего до цели летели, молча, а потом приходилось выходить в эфир, чтобы избежать схождения самолётов в воздухе, т.к. на ТУ-16 нет средств межсамолётной навигации, и трёхминутный интервал выдержать достаточно сложно, особенно в СМУ или при полёте над морем. А в этом вылете ситуация вообще сложилась внеплановая. Когда вышли на радиолокационный контакт с целью, оказалось, что она разделилась, и вместо одной отметки на экране локатора сразу три. Пришлось прямо в полёте менять схему удара, выдавая целеуказание ударным группам. Хорошо у меня штурман был толковый, однокашник по военно-Морской академии Александр Матвеич Иванов,  сразу всё посчитал и по палетке цели  выдал предложения, кому,  по какой цели, бить. Соответственно всё это я озвучил на всех каналах связи, короче, «базара» в эфире и незапланированных маневров в районе цели получилось много.

 

        Пришли домой. На четвёртом развороте и при проходе ДПРМ я, как и положено, вышел на связь с РП, получил условия и разрешение на посадку.  После заруливания на стоянку, прыгнул в свой командирский «уазик» и скорее помчался на КДП. Поднялся наверх, доложил Командующему о выполнении поставленной задачи, и дальше стали вместе смотреть, как садится полк. Всё шло без замечаний, пока не дошла очередь до Полонского. Он «проигнорировал» доклад на четвёртом развороте и также, молча, прошёл над  дальним приводом. «Он у тебя что, немой»?  — спросил Командующий, — « Поезжай, разберись с ним».

 

     Я опять в свой «уазик» и поехал к самолёту Полонского разбираться с «разгильдяем». Экипаж Анатолия как раз выходил из кабин после заруливания и закатки самолёта тягачом на стоянку. «Полонский, почему не запросили у РП разрешения на посадку»? – как можно суровей спросил я. Экипаж  дружно,  не дожидаясь ответа командира, начал его выгораживать, что он сделал все положенные доклады. И сам Анатолий подтвердил это. Я ему возразил, что сам был на КДП и ни одного доклада от него не слышал. Однако капитан Полонский стоял на своём. Поскольку ситуация была двусмысленная, я приказал снять магнитофонные записи с самолёта и КДП. После прослушивания выяснилась такая «деталь». На самолёте чётко слышно, как Анатолий делает положенные доклады, но Руководитель  полётов их не слышит. Оказалось, на резервном самолёте Полонского, на котором он полетел, техники «забыли поменять» кварцы, т.е. произошла смена радиочастот на всех каналах связи, а у Анатолия в полёте было полное радиомолчание. И он ни секунды не усомнился, что это всё по плану, мол, так и надо. Командующий дал указание, режим полного радиомолчания – вот он и соблюдается. А то, что вся группа и ведущий делает какие-то незапланированные маневры, Толе это всё было «до лампочки» — война есть война. Он чётко выполнял первую основную заповедь ведомого лётчика: «Сохранять своё место в строю, постоянно следить за ведущим и не терять его из виду». Я когда прослушал запись всего полёта, отдал должное устойчивости его психики. Сразу вспомнил ещё один общий с ним эпизод.

 

     Мы тогда возвращались с ГДР по учениям «Запад-83». На них осуществлялась проверка всех сил и средств ПВО стран Варшавского Договора. Только по дороге туда по моему отряду, который я вёл, было выполнено 24 атаки истребителей-перехватчиков. Последняя пара МИГ-23 вынырнула из — под меня, когда я проходил ДПРМ при заходе на посадку на аэродром Вернойхен. Меня, помню, тогда поразили два момента: первый, до чего истребители «обнаглели», если им засчитывают такие снимки, (бомбардировщик в прицеле с выпущенными шасси и закрылками, видно, что заходит на посадку)  — «Боевую задачу – то мы уже выполнили, ракеты по «Берлину пустили», раньше перехватывать надо было.                            

А второй момент — что перехват осуществили какие-то «пришлые» МИГ-23, а не МИГ-25 или ЯК-28, базировавшиеся тогда на этом аэродроме, думаю, надо же хозяева какие «гостеприимные – своё воздушное пространство «чужим» отдают.                                           Обратно мы шли на следующий день уже в другом боевом порядке. Ведущий – капитан Полонский с инструктором подполковником Толь Толичем Максимовым, заместителем командира 12 омрап. Затем ведомый в правом пеленге – Сергей Антошкин,  я у него в правом кресле в роли инструктора, и слева должен был стоять Юра Калинин, тоже с кем-то из инструкторов. Но поскольку Толь Толич был одним из лучших заправляемых лётчиков Балтики, такую возможность мы для учёбы упустить не могли. Оба ведомых экипажа стояли в правом пеленге в строю заправки, а Толь Толич, наблюдая за нами, делал замечания по выдерживанию строя. Вдруг я в кабине услышал посторонний,  сильнейший грохот, который намного перекрыл шум наших двигателей. Это вообще-то, нонсенс – в полёте услышать шум не своих двигателей.  В следующую долю секунды я увидел гэдээровский МИГ-23 (Германской Демократической Республики) в перевёрнутом положении проносящийся мимо самолёта ведущего в считанных метрах, причём с такой скоростью, как будто мы стояли на месте. Я увидел его пламя от форсажа, и в ту же секунду истребитель сделал переворот и провалился вниз. А мы тут же в плотном строю влетели в его спутную струю. Строй «слегка рассыпался». Учитывая, что самолёт Антошкина  был плотно зажат  с двух сторон, мне пришлось вмешаться в управление и рвануть штурвал вверх «от греха подальше». Толь Толичь издал буквально вопль в эфир про воздушное хулиганство этого лётчика, и какими последствиями оно чревато…  Я его понимаю — если я, стоя от ведущего справа в 20-25 метрах, т.е. от меня до истребителя было метров 30, испытал на миг чувства страха от неожиданности вперемежку с восхищением: «Ну, даёт немец!», то мимо Полонского с Максимовым истребитель прошёл чуть выше  и левее всего в 5-10 метрах. И всё это на форсажном режиме работы двигателя. Было от чего испугаться. Но, когда потом я обсуждал этот эпизод с Анатолием Полонским на земле, то отдал должное его сдержанной реакции. Чувства страха у него тогда не было, или он просто не успел его испытать, настолько всё произошло скоротечно.

 

        Как бы то ни было, эти два эпизода меня убедили, что лётчик Полонский обладает очень устойчивой психикой и хладнокровно действует в самых сложных ситуациях.

 

      За год до описываемого случая с Полонским  в Школу лётчиков-испытателей ушёл капитан Серёжа Андреев. Помимо блестящей характеристики он увозил с собой мою открытку на имя Начальника Школы полковника Цуварева. В ней было написано буквально следующее: «Этому лётчику не надо никакого «блата»,  просто присмотритесь к нему, повнимательнее.  По своим моральным и деловым качествам  достоин стать испытателем, ручаюсь, как за себя». И подпись    В. Чечельницкий. Ясно, что не в открытке дело. Сергей поступил сам. Но когда я пробивал поступление в Школу, испытатели дали  мне совет —  чтобы на тебя обратили внимание и при равном количестве набранных баллов сделали выбор в твою пользу, очень ценится помимо официальных документов чьё-нибудь поручительство. Оно никогда не бывает лишним. Именно поэтому, зная этот «пикантный» момент, я поручился за Андреева.  А до него с нашего полка в школу лётчиков-испытателей поступил Костя Калугин. Но тогда я о нём просто слышал, но его не застал. А познакомился с ним и подружился уже в Москве,  много лет спустя , когда летел на Байконур. Вот тогда мы и вспомнили эпизоды, кто и как пробивался тогда в испытатели. Но вернёмся к Полонскому.

 

        После ночных полётов я рассчитывал в субботу отоспаться часов до 10-11 утра, но уже в 9.00 разбудил телефонный звонок со штаба ВВС Балтийского флота. Звонил начальник отдела кадров полковник Нелаев Юрий Петрович: «Василий Васильевич, на флот пришла одна «разнорядка» для поступления в Школу лётчиков-испытателей. Командующий приказал обзвонить всех командиров полков, чтобы они дали по одной кандидатуре в отдел кадров, а мы сами здесь по личным делам проведём среди них конкурс и в понедельник, на утреннем планировании доложим итог Командующему».

 

      (Спустя 26 лет, совсем недавно, я узнал, откуда появилась эта «разнарядка» в испытатели. На самом деле вызов пришёл лётчику Геннадию Рябову, но его командир дивизии генерал Пироженко Иван Семёнович и Командующий ВВС Балтийского флота Пётр Иванович Гончаров не отпустили, а поскольку «вызов» всё-таки был, Командующий приказал начальнику отдела кадров полковнику Нелаеву найти кандидатуру на замену)… Кстати, майор Геннадий Рябов пробился всё таки в Школу лётчиков-испытателей, но уже на следующий год. Закончил её, работает с тех пор на этом поприще, в данный момент на авиационном  заводе г. Воронежа занимает должность Зам. Генерального директора, в 2007 году получил звание «Заслуженный лётчик-испытатель России» и продолжает очень интенсивно заниматься испытательской работой.

 

      А тогда я спросил: «Юрий Петрович, а вы кому-нибудь уже об этом звонили?»  

       «Ещё нет, Вам первому, я же выходец вашего полка» (Юрий Петрович в своё время был в нашем полку замполитом). Говорю: «Юрий Петрович, вот Вам две фамилии: капитан Полонский и майор Татьянин. В понедельник, для доклада фамилия будет одна. Просто мне надо поговорить с обоими офицерами.  Больше никому не звоните, скажете, что по итогам проведённого конкурса победил лётчик 12 омрап. Вы меня знаете, я вас не подведу. Два пилота Калугин и Андреев уже стали испытателями. Уверен, что и в этот раз мой «протеже» пройдёт».

 

       Юрий Петрович не сразу согласился с моей «авантюрой», но я его убедил. Он мне дал слово, что больше никому звонить не будет. Я через оперативного дежурного приказал вызвать ко мне в кабинет на 12.00 офицеров Полонского и Татьянина. Сам приехал на час раньше, взял их личные дела с целью более глубокого изучения. Ровно в назначенное время оба чётко доложили о прибытии.

      «Товарищи офицеры, один из вас в этом году поедет поступать в Школу лётчиков-испытателей. Мне надо определить, кто? Что скажете»?

 

       Первый ответил майор Татьянин: «Тов. Полковник, я планирую совершенствоваться как лётчик и командир, хочу поступать в этом году в Военно-Морскую академию».  «Понятно,  свободен,  подождите за дверью». Как только Костя Татьянин вышел,  Анатолий Полонский чуть ли не «бухнулся» передо мной на колени – это я говорю образно, просто тогда меня поразила его «горячая» реакция на моё сообщение, обычно он очень сдержан в проявлении эмоций: «Командир, это моя давняя мечта. Я уже написал рапорт, только не давал ему ход. Жду, когда нам придёт 1-ый  класс».

 

      «Я уже позвонил в Москву. 1 класс вам подписали, недели через две придёт. Давай рапорт, я подпишу, а сам начинай готовиться, экзамены будут серьёзные, даже на внешний вид будут смотреть». В общем, в понедельник в 7.30 утра я доложил полковнику Нелаеву Ю.П. фамилию Полонский, он её озвучил Командующему, тот утвердил, и Судьба дала Анатолию шанс круто изменить свою судьбу. Он его использовал в полной мере. Я, так же как и Сергею Андрееву, написал для Анатолия открытку на имя Начальника Школы. Так Анатолий не только поступил в Школу, благодаря своим личным качествам, его сразу после окончания учёбы взяли в Москву на аэродром Чкаловский и именно благодаря его способностям, он был отобран в отряд космонавтов, которые должны были в перспективе летать на «Буране». Что же делать, если руководство СССР было таким недальновидным, что пошло на поводу у американцев и свернуло такую перспективную для нашей страны программу.

 

        Но Анатолий Полонский всё равно добился многого в своей профессии – стал «Заслуженным лётчиком-испытателем Российской Федерации». И чтобы более полно рассказать об этом замечательном лётчике и человеке, которым я горжусь, как воспитанником  нашего полка, поведаю  жизненную историю, в которой Анатолий сыграл ключевую роль.

 

         Представьте себе яркий солнечный день, белоснежный снег, голубое небо и красивейшие горы Кавказа – горнолыжный курорт Домбай. Я уже почти месяц живу здесь и никак не могу привыкнуть к этому священнодействию.  Всё время вспоминаю роман  Эрнста Хэмингуэя «Праздник, который всегда с тобой». Это он сказал о Париже. Но в данном случае это выражение подходит полностью к Домбаю.                                            Несусь на лыжах с верхней очереди канатки. Вдруг в стороне вижу  яркий комбинезон и в нём стройную, женскую фигуру. Ноги сами поворачивают в ту сторону. Проношусь мимо в красивом вираже, на долю секунды встречаемся с девушкой глазами, проношусь ещё метров 300. И тут до меня доходит, что у неё очень горестный взгляд, который совершенно не вяжется с тем праздником жизни, который вокруг. Понимаю, что у человека горе. Хочется помочь, но как? 300 метров по «крутяку» вверх не залезешь. Я развернулся,  домчался на лыжах вниз к подъёмнику и сразу поехал наверх. Сверху примчался к тому месту, где видел девушку, но там её уже не было.

 

       Катался ещё пол — дня, пытаясь найти девушку с грустным взглядом, но все комбинезоны, на которые я обращал внимание – это была не она. Сделал крайний спуск, выехал на полянку, откуда отходили машины и автобусы, снял лыжи, и вдруг я увидел ту, которую искал. По её позе, потухшему взгляду,  было видно, что у человека горе. Я подошёл: «Извините, по моему, Вам нужна помощь»?

 

        Я понимал, что вряд ли мне искренне ответят на мой  вопрос. Одно дело, к даме подходит мужчина с внешностью Ален Делона или в крайнем случае, Шварцнегера,  а тут  какой-то скромный, ничем не выдающийся, мужчина предлагает вам помочь – шансов, что на меня  как-то среагируют, практически не было Но,  что-то в моём тоне, видно, вызвало в ней доверие.                 «Мне помочь невозможно», — был ответ.

        «Расскажите», попросил я. Она поведала мне свою грустную историю. По большой любви вышла замуж. Всё было поначалу хорошо, родила двух детей. Муж – полковник в Звёздном городке.  Но потом замучил ревностью,  в доме каждый день сцены и скандалы — с кем была, почему задержалась и т.д.  Короче, от такой «весёлой» жизни приняла решение уйти из дома, хотя сама без работы, больна, и уходить, в общем-то, некуда, только на частную квартиру. Тем не менее, приняла твёрдое решение уходить, т.к. такую жизнь больше терпеть не хочет. А сюда приехала к подруге, чтобы подороже продать свои вечерние платья, и обеспечить себя деньгами на первое время. «Ну, и чем Вы мне поможете»? спросила она с издёвкой.

 

        Думал я недолго: «Стойте здесь», — с этими словами я прыгнул в горные лыжи, проехал 100 метров вниз к почтовому киоску. Купил там открытку и конверт, на открытке написал: «Толя, если к тебе обратиться Таня М., сделай всё, о чём бы она не попросила,  даже если понадобиться переспать в постели…  Ей нужна помощь. Подпись…  Командир». Потом запечатал  это в конверт. На конверте написал два телефона: рабочий и домашний, и фамилию: Полонский Анатолий Борисович. Вручил это всё девушке со словами: «Если Вам будет очень плохо, позвоните по этому телефону, Вам помогут». Мы ещё немного поговорили и расстались. Через  пол — года я летел куда-то на юг через Москву. Позвонил  Тане, телефон не отвечал. Тогда позвонил  Анатолию: «Толя, привет! Тебе за это время звонила Таня М?» Он отвечает: «Позвонила один раз: «У меня Вам письмо от Вашего командира»,-  но выбрала очень неудачный момент, я как раз улетал в Канаду на «Руслане».

 

     Анатолий ответил: «Девушка, я сейчас улетаю, перезвоните  по этому же номеру через неделю,  тогда сможем встретиться, поговорить, и Вы передадите мне письмо комадира».  Толя сразу понял, что ситуация неординарная.  Когда  прилетел, ждал звонка, но она так и не позвонила.  «В общем, так и осталась эта история для меня невзвешённой», сказал мне тогда Анатолий.                                                                     

 

        Прошло ещё полгода.  Снова  лечу через Москву на свой любимый Кавказ, опять позвонил Тане М. – переживаю, как у неё там жизнь сложилась.  В этот раз на звонок ответили. Когда Таня узнала мой голос, её радости не было предела: «Вася немедленно приезжай. Мой муж хочет тебя видеть. Ты спас нашу семью».

 

       «Подожди, а что произошло»? И Таня рассказала, что когда она позвонила Анатолию Полонскому, услышала в трубке его красивый, сильный, мужской голос, она вдруг сразу поняла, что теперь она не одна – у неё есть защита. Она буквально на тонком плане прочувствовала Анатолия, какой он надёжный мужчина. В ней сразу произошла мгновенная перемена. Из бесправной, слабой женщины, «сидящей на шее мужа», она превратилась в женщину, сознающую свою красоту и имеющей право на личную жизнь. И когда пришла домой, муж почувствовал, что с ней что-то произошло.  Не сразу — несколько месяцев понадобилось ему, чтобы изменить своё отношение к Тане, но он его изменил. « Теперь я свободно хожу  в бассейн или после 10 вечера на теннисный корт, т.к. раньше время занято. Никаких сцен ревности, муж мне доверяет. У нас вновь стала нормальная семья. Приезжай в Звёздный, ночуешь у нас, мы очень хотим тебя видеть. Анатолия тоже пригласим», — продолжала она радостно изливать свои эмоции.

 

       «Таня, я очень рад за тебя, но через два часа у меня самолёт на Мин. Воды. Так что удачи тебе, и до встречи где-нибудь на горных склонах». Так закончилась эта история, где лётчик-испытатель Анатолий Полонский сыграл ключевую роль в судьбе женщины, которую он и в глаза не видел. Кстати, Анатолий до сих пор не знает, какой бы приказ он от меня получил, если бы Таня передала ему это письмо. Но даже не читая его, он всё выполнил безупречно…

 

      Что я хотел сказать этим примером? Как часто мы, занятые своими делами, проходим мимо чужого горя. А ведь иногда нужна самая малость, чтобы помочь незнакомому человеку в трудной жизненной ситуации. Просто надо быть внимательным к жизни, и не ждать подсказок со стороны.

 

       Сейчас «Заслуженный лётчик-испытатель Российской Федерации»  Анатолий Полонский занимает солидный пост в аэропорту Домодедово. Попутно летает на «Боингах». Как он сам говорит: «Не реже двух раз в неделю появляется желание прошвырнуться над Европой в какой-нибудь Париж или Барселону, и я себе в этом не отказываю». Крайний раз мы встречались с Анатолием в моём любимом гарнизоне Остров Псковской области на 70 — летней годовщине нашего  полка. Тогда Толя написал стихи, которыми мне хочется закончить  рассказ  об этом замечательном лётчике и человеке, а ещё добавить, что помимо Калугина, Андреева и Полонского, Школу лётчиков-испытателей закончили штурманы 12 омрап: Сергей Филипов, Виктор Васильев (дослужился до Главного Штурмана этой Школы) и Олег Швецов (к сожалению, погиб 9 мая 2012г, разбился на «Супер Джете» в Индонезии). А Юра Лончаков стал космонавтом. Согласитесь, нашему полку есть чем гордиться…

 

Чечельницкий Василий Васильевич

 

Конкурс продолжается!

Уважаемые посетители «Авиагородка». В июле прошлого года на страницах сайта стали появляться воспоминания  наших читателей о своей службе и работе в авиации. Материалы приходили на конкурс «Это было недавно, это было давно».

Итог конкурса должен был состояться в августе 2013 года. Но воспоминания идут в адрес «Авиагородка» до настоящего времени. Поэтому, считаю целесообразным подвести итоги конкурса ко Дню авиации, в августе 2014 года. Присылайте свои воспоминания в адрес электронной почты  aviacityok@yandex.ru

  С уважением, комендант Авиагородка, Олег Ильич