Статьи. Рейд на 27 км (часть четвёртая)

   Мы выключили форсаж и убрали мощность двигателей до 80%, чтобы держать скорость не выше 700 км/ч, пока к нам не пристроился Ultan Guilfoyle со своими камерами на Су-27, пилотируемом Александром Гарнаевым.

 

 Мы были в умеренном вираже, когда на малой высоте попали в атмосферный фронт, но мы прорубились сквозь него и чуствительная стрелка g-метра болталась как хвост довольной собаки от 0 до ограничения в 3,5g для нашего веса, с 17,400 литрами топлива в баках.

Автор, собирающийся выйти из кабины после его успешной вылазки. Обратите внимание на грубо налепленную специальную термостойкую замазку, нужную для того, чтобы справиться с расширением рамы фонаря.

 

 Лебедеподобный силуэт Су-27 вырисовался рядом и остался с нами, когда опять зажгя большое пламя мы потянули в 60-ти градусный подъем чтобы пройти сквозь облачность. Мы прошли облака за какое-то мгновение, стрелка вариометра уткнулась в его 200 м/сек границу. Выключив форсаж мы перешли в более плавный набор высоты при 90% мощности, в то время как Су-27 скользил вперед и назад, следуя инструкциям Ултана. Фотосъемка скоро закончилась, возможно слишком скоро, но наше топливо выгорало еще быстрее и мы подняв нос вверх на 15° опять включили форсаж и, как позже рассказывал Ултан, вонзились в небеса и растворились в них, оставив за собой лишь два мерцающих огонька.

 

 Секунды спустя, набрав высоту 11,000 м, мы стали снижаться со скоростью 20 м/с, чтобы преодолеть звуковой барьер и максимальное трансзвуковое сопротивление как можно быстрее. Мы прошли звуковой барьер без вспышки – стрелка альтиметра возможно на мгновение и покачнулась, но я бы не стал в этом клясться – и затем вновь подняли нос на 15° вверх и стали набирать высоту 80 м/с.

 

 Ускорение было беспрецедентно. Невидимые мне, управляемые компьютером, входы воздухозаборников сузили горло входного отверствия, и таким образом разбивая входную ударную волну на серию меньших ударов, снижали скорость воздушного потока до дозвукового уровня, прежде чем она попадет в компрессор (реактивный двигатель захлебывается в сверхзвуковом потоке).

 

 Элероны в средней части крыла постепенно убирались для уменьшения скручивания крыла, пока, при достижении скорости 1,5М они не убрались совсем и не оставили управление вращением рулям высоты.

 Еще раз мы выровняли самолет, чтобы разогнаться до 2М и даже при нулевом угле мы продолжали подниматься со скорость 10 м/с. Стрелка указателя воздушной скорости один раз обежала циферблат, затем медленно упала назад за ноль поскольку воздух стал более разреженным.

 

 Через 10 минут после взлета, оказавшись в 220 к юго-востоку, на крейсерской высоте Конкорда, мы легли на обратный курс после виража с креном вправо 60° и перегрузкой 2,5g, использовав избыточную перегрузку для подъема. Разворот прошел нормально и мы подняли нос на 5° над горизонтом. Мои глаза вернулись к стрелке вариометра, теперь указывающей вверх как дирижерская палочка, растягивающая бесконечный финал, который не смогли бы вытянуть ни человеческий голос, ни инструменты; к крутящемуся, пока медленно, альтиметру; к заметному на глаз падению указателя остатка топлива; к уверенному миганию индикатора подачи кислорода. Когда я вновь посмотрел наружу мы уже достигли скорости 2,2М, высоты 20,000 м и небо драматично потемнело.

 

 «Давай, Владимир!», закричал я, поймав космическую лихорадку, «дай мне рекорд!».

 

 Солнце настолько слепило меня с левой стороны, что мне пришлось надвинуть затемненный щиток, чтобы защитить глаза. Но когда в посмотрел в другую сторону, небо было настолько гипнотически синим, как океан, что я опять поднял его, чтобы видеть это во всем великолепии, чтобы поймать свет первой звезды, которая будет сиять мне средь бела дня.

 

 

Расплывчатая синяя полоса

 

 

 Наш нос опустился на градус или два, но мы продолжали подниматься на скорости 2,3М, когда, достигнув 26,000 метров, Владимир выключил форсаж.

 

 «Прости, Макс», сказал он разочарованно. «Температура». Один взгляд на шкалу температуры двигателей подтвердил это: одна стрелка уже перевалила за красную черту 820°C, другая была на волос от нее.

 У меня был большой соблазн потянуть ручку на себя, но жар, исходящий от фонаря, убедил меня не делать это. Вместо этого я достал свою карманную камеру и быстро доснял всю пленку, в то время как Владимир, мягко вышел из длинной плоской параболы и внезапно заложил крен 30°, то ли меняя курс то ли просто хвастаясь поразительной управляемостью МиГ-25 в этой настолько разреженной атмосфере, которая только чудом поддерживала горение в наших двигателях. Никакого электродистанционного управления, никакого управляемого вектора тяги: обычное аэродинамическое управление с механическим приводом. Но здесь я был в руках одного из лучших русских летчиков-испытателей, который мог лететь на МиГ-25 на добрые 20 км/ч ниже скорости сваливания 220-260 км/ч и наша индикаторная скорость, если это что-то значило на такой высоте, продолжала оставаться ниже ее.

 

 Крылья снова выровнены, мы по инерции продолжаем подниматься вверх, нос медленно опускается к горизонту, двигатели вновь на 100%. Где-то во время подъема наручный альтиметр, прицепленный к моему костюму для контроля давления в кабине, зашкалил – позже мне сказали, что давление в кабине было равно высоте 7,000 метров – но я не заметил ни закладывания ушей, ни затруднения в дыхании, так как давление в кислородной системе регулировалось автоматически. Я был слишком туго пристегнут, чтобы самому почуствовать невесомость, когда мы достигли нуля g, так что я позволил своей камере, осторожно наблюдая за ней, сделать несколько ленивых оборотов. Потом я убрал ее и просто стал смотреть вперед.

 Горизонт был виден как расплывчатая голубая лента, только с намеком на кривизну, подшитая к хлопковой белизне штормовых облаков далеко внизу. Восторг – это не то слово, я был слишком спокоен. Возможно альпинисты чувствуют то же самое на вершине Эвереста, только я был в три раза выше и не напрягал свои легкие и мышцы для этого. Прометеево пламя принесло меня в эту высь и теперь, только побывав здесь, наконец-то, во мне замолчало «Зачем?», терзавшее до этого мою совесть. Здесь, где вселенная столь убедительно близка, я почувствовал умиротворение и проникновение: память души об ее настоящем доме. Пуповина, связывающая меня с землей, растянулась до предела, иссушая все мысли и чувства в моем присмиревшем сознании, кроме чувства любви. И даже они были приглушены этим подавляющим преддверием к бесконечности.

 


Оставить комментарий